Текстовая реклама:







Часть четвертая / ИДИОТ. Роман в четырех частях

Глава 1. Обыкновенные люди

Прошла неделя после свидания Саши и Веры. Солнечным утром, около половины одиннадцатого, взволнованная Элла Птицына прибежала домой, на дачу, от Панчиных.
Что она вообще делала у Панчиных? То же, что и все последние полгода: очень осторожно пыталась опять подружить Даню и Веру. Действовала мастерски: о брате почти не упоминала, старалась быть естественной, сдержанно-доброжелательной. Этакой настоящей подругой всем трем сестрам Панчиным. А что на самом-то деле проворачивала свой план — так это ее ничуть не смущало. Она даже не понимала, что тут такого? Разве что только иногда, очень редко, замечала в себе (уходя от Панчиных) какую-то затаенную злость, обиду на саму себя, что ли... Но в остальном — старательно продвигалась к намеченной цели.
Даня, кстати, тоже отличался подобной целеустремленностью. Но без такой напористости, как у сестры. И к тому же...
Есть, вообще, такой тип людей: о них трудно писать романы, снимать фильмы. Их принято называть «обыкновенными». К такому типу «обыкновенных» людей и относились Даня, Элла и Эдик.
Даня еще с юных лет начал мучиться — гений он, или так, посредственность? Решил, что гений! Точнее, так: что сможет в жизни всего добиться. Пусть даже переступив через мораль, закон, честь... Вначале начал охотиться на Веру. Потом, в период сватовства к Наде, решил вдруг, что главное — деньги. «Подличать, так подличать, — повторял он себе каждый день. — Тварь я дрожащая, или право имею?» Проиграв Веру, потеряв Надю, он совсем упал духом и почему-то вернул деньги. Как он потом раскаивался! Но и как этим же гордился (ведь вернуть такую сумму смог бы далеко не каждый)! Он три дня плакал. Но возненавидел Сашу за то, что тот жалел его. А потом — совсем раскис. Вбил себе в голову, что главная его потеря — все-таки Вера. Ушел из панчинского банка, стал выпивать, поселился в переделкинском домике Птицына и ровным счетом ничего не делал.
Только Эдика постоянно поддразнивал. Называл «спекулянтом», говорил, что большие деньги честно не зарабатываются. И тут же — издевался над птицынской скромностью. Над тем, что Эдик не хочет стать мультимиллионером, купить остров и тому подобное. Эдик только улыбался, но однажды серьезно с Даней поговорил. Объяснил ему, что ничего бесчестного в биржевых играх нет, что он не виноват в том, что деньги делают деньги, что работает он честно, что его уже знают и уважают очень достойные люди, что дела его пошли на подъем. «Мультимиллионером не буду, на фиг не нужно, — закончил он, смеясь, — а особняк в Подмосковье построю, второй, может, в Крыму, и на этом закончу».
«А кто знает, может, и третий где-нибудь на Средиземном море!» — думал он про себя, но мечту эту скрывал. Судьба любит и ласкает таких людей: она вознаградит Эдика четвертым домом в Калифорнии, и именно за то, что он с самого детства уже знал, что мультимиллионером никогда не будет.
Так и жили. Эдик работал, Даня слонялся, Элла — крутилась вокруг Панчиных...
Подходя к дому, Элла услышала шум очередного скандала. Злой Даня один шагал из угла в угол веранды. Элла выждала минуту и все-таки спросила, что происходит, хотя прекрасно знала — опять буянит генерал (к Эдику переехало уже все семейство Иволгиных). В последнее время генерал что-то особенно разошелся, Нина Александровна постоянно плакала. Рассказав сердито о нынешнем скандале, обругав отца, Даня заметил вдруг, что Элла взволнованна чем-то еще.
- У Панчиных была? — догадался он.
Элла кивнула.
- Что-нибудь узнала?
- Ничего неожиданного, — пожала та плечами. — Похоже, Эдик был прав. Саша уже чуть ли не официальный жених. Валя и Вика сказали. Вера согласна. Свадьбу Вики опять откладывают, хотят обе свадьбы в один день сыграть — это круто! Сегодня вечером будут представлять Сашу разным банкирским шишкам — этакие смотрины. Боятся только, чтобы он от волнения не облажался — шлепнется, там, или опрокинет чего-нибудь...
Даня не слишком удивился.
- Ну что ж, значит всё, — загадочно улыбнулся он.
- Была на девяносто процентов уверена, что ничего у тебя не получится. Я до сих пор не знаю, на что ты рассчитывал.
Даня только засмеялся. «Что это он затеял?» — подумала Элла, подозрительно глядя на брата.
- А Вера формальное согласие уже дала, или это все только так?.. — спросил Даня.
- Она до сих пор не сказала «нет», вот и все — а чего ты ожидал? Ты знаешь, какая она застенчивая: в детстве в шкафу от гостей пряталась, теперь вон какая дылда выросла, а все такая же. Знаешь, я думаю, что там действительно всё серьезно. Над космонавтом она, говорят, с утра до ночи издевается, но, наверное, умудряется сказать ему каждый день и что-нибудь ласковое — он весь сияет... Смешной, говорят, ужасноо. И они все это мне рассказывали, как-будто даже злорадствовали — «Ну что, съела?» Хотя, может и показалось.
Опять раздался крик генерала. Даня пошел было разбираться, но плюнул, сел, схватился за голову. Элла рассказала, что генерал вчера устроил скандал у Панчиных. Потом рассказала, что Вера генерала очень жалеет, собиралась зайти проведать, просила передать ему привет от нее лично.
Даня встрепенулся.
- Это она серьезно? Не шутила?
- Ну!
- Старик — вор и пьяница, я нищий, муж сестры спекулянт... Нечего сказать, хороша семейка! Было на что Вере позариться!
- Этот муж сестры, которого ты спекулянтом обзываешь, тебя...
- Кормит, что ли? Ты уж не стесняйся, пожалуйста.
- Чего ты злишься? А ей, кстати, что-то такое и нужно. Лишь бы не так, как было до этого. Она за студента какого-нибудь выйдет, в общаге с ним будет жить — запросто! Ты никогда понять не мог, как бы ты в ее глазах вырос, если бы не скулил от наших заморочек. Саша ее на это и поймал: во-первых, не ловил, а во-вторых, признанный шизик. Всю семью из-за него перемутить — вот это ей интересно. Э-эх, ничего вы, муужики, не понимаете!
- Ну, еще увидим, — пробормотал Даня, — только я все-таки не хотел бы, чтоб она узнала про кошелек...
- Да ты из-за этого еще большим мучеником выглядел бы...
- Мучеником-то, мучеником, а противно ей бы стало.
- Вере? — вспылила Элла. — Мерзкая, все-таки, твоя душонка! Пусть она смешная и чудачка, зато благороднее всех нас в тысячу раз.
- Ладно, ладно, не сердись...
- Мне маму жалко, — вздохнула Элла.
- Ей еще Ипполит на мозги капает. Может, и про кошелек уже рассказал, гаденыш. Ему его мать могла что-то рассказать. Он мне вдруг ни с того ни с сего заявляет, что генерал ей четыреста долларов обещал. Представить не можешь, какая это хитрая тварь: какой он сплетник, какой у него нос, чтобы все гадкое вынюхивать. Я думаю, он и Веру обрабатывает! Даже с Барыгиным общается. Только наш блаженный космонавт ничего не замечает... Меня Ипполит вообще личным врагом считает, я это давно раскусил. И на фиг ему это? — ведь умрет скоро! — я понять не могу. А чего он не умирает, скажи, пожалуйста? Ведь обещал через две недели умереть, а здесь даже растолстел! Сам говорил, что лучше себя чувствует.
- Выгони его.
- Я не ненавижу его, а презираю, — гордо произнес Даня. — Ну да, да, пусть я его ненавижу, пусть! — заорал он вдруг с яростью. — И я ему скажу это в глаза, даже когда он умирать будет! Если бы ты читала его «исповедь» — жуть, какая наивность наглости! Теперь онн всем мстит за то, что тогда не застрелился... — Опять раздались крики. — Да что это, наконец, такое? Сколько можно?!
Распахнулась дверь, на веранду ворвался багровый, взбешенный старик Иволгин. За ним — Нина Александровна, Эдик, Коля и Ипполит.

Глава 2. «Проклятье мое дому сему!»

Ипполит переселился на дачу к Птицыну пять дней назад. Это случилось как-то само собой, без особых разговоров с Сашей. Они не только не поссорились, но с виду как будто даже расстались друзьями. Даня, так враждебно реагировавший на Ипполита той памятной ночью, сам пришел навестить его (правда, только на третий день) — наверное, у него появилась какая-то идея. Заходил к Ипполиту и Барыгин. Саша и сам думал, что Ипполиту будет полезно сменить обстановку, переселиться в другое место. Ипполит сразу заявил, что переселяется не к Данечке, а к Птицыну, а о Дане, который, собственно, и пригласил его, даже не вспоминал. Даня сразу обиделся.
Он был прав, говоря, что Ипполит стал выглядеть лучше. Ухмыляющийся, довольный, он не торопясь вошел на веранду. Нина Александровна была очень испугана. (Она сильно сдала за эти полгода — похудела, осунулась.) Коля был озабочен: он ничего не понимал во внезапном «сумасшествии генерала». Видел только, что отец стал невыносимо вздорным, что он резко и очень сильно изменился. Коля знал, что была какая-то ссора между отцом и Лебедевым. Очень беспокоило его и то, что генерал последние три дня не пил — Коля даже купил отцу на собственные деньги бутылку водки. («Пусть лучше выпьет! — убеждал он маму. — Раз не пьет, значит, ччто-то его мучает. Правда, так лучше будет...»)
Генерал распахнул дверь и стоял на пороге, трясясь от негодования.
- Господин Птицын! — закричал он. — Если этот молокосос и циник для вас важнее, чем почтенный старик, ваш отец, то есть, по крайней мере, отец вашей жены, заслуженный ветеран, то ноги моей с этой минуты в вашем доме не будет. Выбирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да, винт! Я сказал случайно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу, без всякого уважения... винтом!
- Может, штопор? — вставил Ипполит.
- Нет, не штопор. Я тебе генерал, а не бутылка. У меня орденов... а у тебя шиш. Или он, или я! Решайте, Эдуард Петрович, сейчас же! — крикнул он опять Птицыну.
Коля пододвинул отцу стул, усталый старик тяжело сел.
- Кондратий Александрович! — пробормотал Птицын. — Может, вам лучше... отдохнуть... поспать...
- Поспать?! — крикнул генерал. — Я не пьян, молодой человек, вы меня оскорбляете. Я вижу, — продолжал он, опять вставая, — я вижу, что здесь все против меня, все. Хватит! Я ухожу... Но знайте, молодой человек, знайте...
Ему не дали договорить, опять усадили, стали успокаивать. Даня в ярости ушел куда-то в угол. Нина Александровна плакала.
- Да что я сделал ему? На что он жалуется! — притворно удивлялся Ипполит.
- А разве не сделал? — всхлипнула Нина Александровна. — Уж тебе-то особенно стыдно и... бесчеловечно старика мучить...
- Это винт! — кричал генерал. — Он сверлит мою душу и сердце! Он хочет, чтобы я отказался от своих убеждений! Знай, молокосос, что ты еще не родился, когда я уже получал первые награды! Ты только завистливый червь, разорванный надвое, разносчик заразы... И умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Данила сюда пригласил? Все на меня, от чужих до родного сына!
- Да ладно тебе трагедию разыгрывать! — возмутился Даня. — Сам бы лучше не позорил нас перед людьми!
- Как? Я тебя позорю, молокосос? Тебя? Да ты только гордиться можешь, что мой сын! Это честь для тебя!..
Он вскочил, его больше не могли удержать. Но и Даню тоже уже понесло.
- Ах, честь! Уж кто бы про честь вякал!..
- Что ты сказал? — прохрипел генерал, побледнев.
- А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... — завопил Даня, но спохватился.
- Данилушка! Прошу тебя!.. — крикнула в отчаянии Нина Александровна.
- Бред, что за бред! — возмутилась Элла. — Мама, успокойся, — схватила она ее за руку.
- Маму пожалею... — процедил сквозь зубы Даня.
- Говори! — проревел исступленно генерал. — Говори, под страхом отцовского проклятия... Говори!
- Ох, испугался! Кто виноват в том, что ты восьмой день как помешанный? Восьмой день! Видишь, я все знаю... Смотри, не доводи меня: все расскажу... Ты зачем к Панчиным вчера потащился? Почтенная старость! Седина, отец семейства! Хорош!
- Молчи, Данька! — закричал Коля. — Молчи, дурак!
- Нет, а все-таки, я-то тут при чем? — опять, ухмыляясь, влез Ипполит. — Чего он меня винтом обзывает? Сам же ко ммне пристал! Пришел, стал рассказывать о каком-то капитане Еропегове. Я вам в приятели не набивался, товарищ генерал, общения с вами избегал и раньше, сами знаете. Мне какое дело до этого капитана Еропегова? Я не для разговоров о капитане Еропегове сюда переехал. Так прямо ему и сказал, что, может, никакого Еропегова никогда и не было. Он и поднял хай!..
- Разумеется, не было! — отрезал Даня.
Генерал ошеломленно молчал и только бессмысленно озирался. Слова Дани поразили его. Только когда Ипполит рассмеялся и, хлопнув генерала по плечу, заявил: «Ну! Слышали? Данила тоже говорит — никакого капитана Еропегова не было», — старик пробормотал, заикаясь:
- Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона... подполковник в отставке, Еропегов... Капитон.
- И Капитона тоже не было! — совсем разозлился Даня.
- По... почему не было? — пробормотал генерал.
- Прекратите! — успокаивали всех Птицын и Элла.
- Данька, ну заткнись, а?.. — крикнул опять Коля.
Это взбодрило генерала.
- Как не было? Почему не было? — кинулся он на Даню.
- Просто не было. Не было, и все. И быть не может! Вот тебе. Отстань, говорю.
- И это сын... это мой родной сын, которого я... о боже! Еропегова, Ерошки Еропегова не было!
- Ну вот, то Ерошки, то Капитошки! — ввернул Ипполит.
- Капитошки, Капитошки, а не Ерошки! Капитон, Капитан Алексеевич, то есть Капитон... подполковник... в отставке... женился на Маше... на Марье Петровне Су... Су... друг и товарищ... Сутуговой... Я за него пролил... я заслонил... убит. Капитошки Еропегова не было?! Не существовало?
Генерал гневно кричал, но, похоже, дело было вовсе не в Еропегове. В другое время он выдержал бы и что-нибудь пообиднее. Покричал бы, побуянил, но все-таки в конце концов ушел бы к себе спать. А теперь какого-то Еропегова оказалось достаточно, чтобы старик побагровел, поднял руки и прокричал:
- Хватит! Проклятие мое... прочь отсюда! Николай, тащи мой чемоданчик, ухожу... прочь!
Он быстро вышел, за ним бросились Нина Александровна, Коля и Птицын.
- Что ты наделал! — сказала Элла брату. — Он опять куда-нибудь забредет. Стыд-то какой, господи!
- А не воруй! — крикнул Даня, чуть не захлебываясь от злости. И вдруг его взгляд встретился со взглядом Ипполита. Даня аж затрясся. — А ты, — крикнул он, — вспомни, что в чужом доме живешь и... пользуешься гостеприимством. Издеваться над сумасшедшим стариком!..
Ипполита тоже чуть не передернуло, но он сдержался и спокойно ответил:
- Я не согласен, что ваш отец сошел с ума. Наоборот, ума у него в последнее время даже прибавилось. Не верите? Такой стал осторожный, что-то постоянно выведывает, каждое слово взвешивает... И об этом Капитошке он со мной тоже не просто так заговорил. Он хотел плавно подвести разговор к...
- Да насрать мне, к чему он хотел подвести! Ты это брось! — заорал Даня. — Если ты тоже знаешь, из-за чего старик в таком состоянии (а ты, думаю, не зря тут шпионил) — мог бы и сдержаться, не дразнить его. Не мучить маму. Все это чушь, пьяная история, доказательств никаких нет... и вообще вранье... Но тебе нужно обязательно все вынюхивать, шпионить, потому что ты... ты...
- Винт, — подсказал Ипполит.
- Потому что ты дрянь. Злобная дрянь. Полчаса мучил народ, пугал, что застрелишься незаряженным пистолетом. Самоубийца хренов, зараза ходячая. Живешь у меня, растолстел — и нате вам благодарность.
- Неувязочка. Живу я у Эллы, а не у тебя. Ты и сам в гостях у Птицына. Во-вторых, я не потолстел, просто на свежем воздухе почувствовал себя немного лучше. В-третьих, я уже предупредил своих, что сегодня возвращаюсь домой — с благодарностью к Элле и Нине Александроовне. Извини, я тебя перебил. Ты, кажется, еще многое хочешь мне сказать.
- Ах, раз так... — закипел Даня.
- Раз так, позволь, я присяду, — спокойно сказал Ипполит, усаживаясь на стул, с которого вскочил генерал, — я все-таки болен. Слушаю внимательно. Тем более, что это наш последний разговор. И, может быть, даже последняя встреча.
Дане вдруг стало стыдно.
- Ниже моего достоинства выяснять отношения, — проворчал он, — и если ты...
- Напрасно ты так свысока, — прервал Ипполит. — Я вот давно решил: скажу ему все, что о нем думаю, когда будем прощаться. И собираюсь сейчас это сделать. После тебя, разумеется.
- А ну-ка, пошел вон отсюда.
- Лучше скажи, ведь будешь жалеть, что не высказался.
- Хватит. Чем вы занимаетесь? Пожалуйста, перестаньте! — сказала Элла.
- Если дама просит... — рассмеялся Ипполит, вставая. — Ради тебя, Элла, постараюсь быть кратким. Но кое-что сказать твоему братцу все-таки обязан.
- Сплетник, — ухмыльнулся Даня. — Без очередной гадости уйти не может.
- Ну вот, ты и начал. Подумай, будешь раскаиваться, что не сказал все, что обо мне думаешь. Уступаю слово. Я подожду.
Даня презрительно молчал.
- Не хочешь?.. Ладно, буду краток. Ты, помнится, пригласил меня пожить у вас. Но рассчитывал ты при этом, что я захочу мстить космонавту. Еще ты знал, что Вера мной интересуется, даже прочла мою исповедь. Ты и тут рассчитывал, что я смогу тебе помочь. Если нужно, могу объяснить подробнее.
- Ну, напридумывал! — возмутилась Элла.
- Я же говорил: сплетник и мальчишка, — согласился Даня.
- Тогда, Элла, я продолжу. Сашу я, конечно, не могу ни любить, ни уважать. Но это человек добрый, хотя и... смешной. И ненавидеть мне его совершенно не за что. Братик твой пытался кое-что против него затеять. Я не стану стучать на Даню, но только из уважения к тебе, Элла. А как же мне хотелось оставить Даню в дураках! Я делаю это теперь из ненависти, честно признаюсь. Я почувствовал, что умру спокойней (потому что я все-таки умру, хоть, якобы, и потолстел), если успею одурачить хоть одного такого, как Даня. Люди такого типа преследовали меня всю жизнь, всю жизнь я таких ненавидел — Даня просто типичнейший представитель этого вида. Ненавижу я тебя, Данила, только за то (можешь удивляться), что ты — воплощение, олицетворение и крайний случай самой наглой, самой самодовольной, самой пошлой и гадкой обыкновенности! Ты обыкновенность напыщенная, обыкновенность не сомневающаяся и олимпийски спокойная, ты банальность из банальностей! Ни одна собственная идея никогда не посетит твой ум и твое сердце. Но ты бесконечно завистлив. Ты твердо убежден, что гений. Только иногда, редко-редко начинаешь сомневаться в этом, и тогда — злишься и завидуешь. Есть еще облачка на горизонте, но они исчезнут, когда ты поглупеешь окончательно — а это уже скоро. Но все-таки тебе предстоит долгий и интересный путь, не скажу веселый, и рад этому. Во-первых, предсказываю: с Верой ничего у тебя не выйдет...
- Нет, это невыносимо! — не выдержала Элла. — Ты заткнешься, злобная скотина?
Даня свирепо молчал. Ипполит с наслаждением посмотрел на него, потом на Эллу, усмехнулся, поклонился и вышел.
Элла и Даня некоторое время молчали, Элла боялась даже смотреть на Даню, пока он нервно шагал из угла в угол веранды. Наконец он остановился у окна.
Опять послышался шум из дома.
- Идешь? — повернулся Даня, услышав, что Элла встает. — Подожди, посмотри.
Он бросил перед ней на стол сложенный листок бумаги.
Элла, развернув записку, ахнула. В ней было всего несколько строк:

Даня! Зная о твоем ко мне отношении, хочу попросить совета в одном важном деле. Завтра в девять утра буду в кафе на станции. Приходи вместе с Эллой. В.П.

- Ну и пойми что-нибудь в ней после этого! — только и развела руками Элла.
Даня самодовольно улыбался. (Еще бы, после таких разглагольствований Ипполита!). Элла тоже засмеялась.
- И это именно в тот день, когда намечено что-то вроде официальной помолвки! Нет, ну как ее после этого понять!..
- Как ты думаешь, о чем она хочет советоваться? — спросил Даня.
- Не важно, главное, увидеться захотела. Впервые за шесть месяцев! Слушай меня, Даня: что бы там ни было, знай, это важно! Очень важно! Не выпендривайся, не ошибись опять, но и не трусь, смотри! Думаешь, она не раскусила, на кой я полгода к ним таскалась? И представь: ни слова сегодня мне не сказала, виду не подала.
Опять послышались крики, шум, шаги.
- Даня, нельзя, чтобы он сегодня скандалил! Он опять может к Панчиным вломиться! — испугалась Элла. — Попроси прощения!..
Но генерал уже был на улице. Коля тащил за ним чемоданчик. Нина Александровна стояла на крыльце и плакала. Она хотела было бежать за ним, но Птицын ее удержал: — Вы этим только раззадорите его, — убеждал он. — Некуда ему идти, через полчаса его опять приведут, я с Колей уже договорился, дайте подурачиться.
- Чего ты бесишься! Куда пойдешь-то! — крикнул из окна Даня. — И идти тебе некуда!
- Вернись, папа! — крикнула Элла. — Соседи слышат.
Генерал остановился, обернулся, простер свою руку и патетически воскликнул:
- Проклятие мое дому сему!
- Цирк, да и только!.. — пробормотал Даня, закрывая со стуком окно.
Соседи действительно слушали. Элла побежала на улицу.
Когда она вышла, Даня взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул языком и по-балетному подпрыгнул.

Глава 3. Кто украл бумажник — 2

Выходка генерала в другое время ничем особым, может, и не закончилась бы. И раньше, бывало, находила на него блажь (редко, правда, — был он, все-таки, человеком смирным и миролюбивым). Но обычно генерал быстро вспоминал, что он «отец семейства», мирился с Ниной Александровной, плакал. Хватало генерала, впрочем, опять ненадолго. Он не выносил тихой, размеренной жизни и снова начинал буянить, требовать особого к себе уважения, в конце концов опять на несколько дней куда-нибудь исчезал.
На этот раз все шло как-то не так. Генерал заявился домой три дня назад. Только не смирно, не покаянно, как обычно. Наоборот, был очень раздражен и разговорчив, с жаром, требовательно бросался что-то обсуждать. Никто не мог понять, что его беспокоит. Иногда бывал весел, но чаще задумчиво молчал. Вдруг начинал рассказывать о чем-то — о Панчиных, о Саше и Лебедеве, — и так же внезапно замолкал. На вопросы нее отвечал, только туповато улыбался — похоже, даже забывал, что его о чем-то сппросили. Был невыносимо обидчив. Всю последнюю ночь он охал и стонал, измучил Нину Александровну. Под утро заснул и проснулся на рассвете в уверенности, что тяжело болен. После этого поссорился с Ипполитом и «проклял сей дом».
Лебедев про результаты розысков Херащенко ничего Саше не рассказал. Если бы не переживания личного характера, Саша обязательно заметил бы, что следующие два дня Лебедев старался с ним не встречаться. Обратив наконец на это внимание, Саша с удивлением вспомнил, что уже два дня Лебедев очень весел, и что практически всегда рядом с ним генерал. До Саши доносились иногда из-за стены их разговоры, смех. Однажды ночью его разбудила какая-то залихватская песня — он узнал сиплый бас генерала. Потом еще с час ему не давала уснуть пьяная беседа с выяснением отношений, слезами, ссорой в конце.
Утром, когда Саша уже уходил к Панчиным, перед ним вдруг появился взволнованный генерал.
- Давно хотел поговорить с тобой, Александр, давно, очень давно, — пробормотал он, крепко, почти до боли пожимая Саше руку.
Саша предложил присесть.
- Спасибо, но ты, кажется, уходишь, так я в другой раз. Кстати, кажется, я могу тебя поздравить с... исполнением... желаний сердца.
Саша смутился. Ему, как и положенно влюбленным, казалось, что никто ни о чем не догадывается.
- О, не переживай! Саша! Сам был в таком состоянии и знаю, когда чужой... так сказать, нос... лезет туда, куда не надо. Я это каждое утро испытываю. Я по другому делу пришел, по важному. По очень важному делу.
Саша еще раз попросил его сесть и сам присел рядом.
- Разве что на секунду... Хочу посоветоваться. Я, конечно... но, уважая самого себя и... говоря вообще... хочу поставить себя, и жену мою, и детей моих в положение... одним словом, Саша, нуждаюсь в совете.
Саша выразил полную готовность помочь уважаемому Кондратию Александровичу...
- Брось! — прервал его генерал. — Я, главное, не о том, я о другом, о важном. И именно тебе решил, Саша, все объяснить, как человеку, в искренности и в благородстве которого я уверен, как... как... Ты не удивляешься моим словам?
Саша с любопытством следил за генералом. Старик был бледен, нервно двигал руками, то и дело вставал и опять рассеянно садился, бесцельно брал и опять клал на место книги со стола. Вдруг заявил: «Довольно! Я тебя задерживаю» — и собрался уходить. Саша попытался удержаать его, начал что-то спрашивать, но генерал опять бессвязно заговорил об уважении и под конец заявил, что хочет сам себя уважать.
- Человек с таким желанием уже одним этим достоин уважения, — ответил Саша.
Он был уверен, что эта банальная фраза произведет впечатление — просто интуитивно догадался, что именно чего-то такого генерал и ждет, что ему станет легче. Генерал расчувствовался, моментально изменил тон и пустился в восторженно-длинные разглагольствования. Но как ни старался Саша, понять он ничего не мог. Генерал говорил минут десять, торопливо, не успевая договаривать быстро сменявшиеся мысли, даже прослезился под конец. Но понять что-то в этом бессвязном потоке слов было невозможно.
- Довольно! Ты меня понял, и я спокоен, — закончил он вдруг, вставая. — Такое сердце, как у тебя, Александр, не мможет не понять страдающего. Саша, ты идеал благородства! Другие рядом с тобой — ничто. Но ты молод, и я благословляю тебя! Я, собственно, пришел узнать, когда тебе было бы удобно со мной побеседовать. Один человек, друг... Я никогда не мог сопротивляться велениям моего сердца...
- Давайте прямо сейчас. Я слушаю вас...
- Нет, Саша, нет! — прервал его генерал. — Не сейчас! Это слишком, слишком важно, слишком важно! Этот разговор решит мою судьбу. Я бы не хотел, чтобы нас прервал первый же вошедший, первый наглец, такой наглец, — нагнулся он вдруг к Саше и странно, таинственно, почти испуганно прошептал, — такой наглец, который не стоит твоего мизинца, милый Саша! Я не говорю: моего мизинца! Особо подчеркиваю это, я слишком уважаю себя, чтобы так сказать. Только ты, Саша, способен понять, что, говоря не о моем мизинце, я веду себя более, чем достойно. Кроме тебя, никто этого не поймет, а сам он и подавно. Он ничего не понимает, Саша. Совершенно, совершенно не способен понять! Нужно иметь сердце, чтобы понять!
Саша немного даже испугался и пригласил генерала поговорить завтра, в это же время. Тот бодро вышел, утешенный и почти успокоенный. Вечером Саша наконец поймал Лебедева.
Лебедев и виду не подал, что три дня избегал с ним встречи. Он сел на край стула, всем своим довольным видом показывая, что ожидает услышать наконец лично от Саши одно важное сообщение. Сашу это покоробило: все стали ожидать от него чего-то, как-то странно поглядывать, чуть ли не подмигивать. Даже Коля пару раз пытался начать многозначительный разговор о любви и браке.
Саша, к неподдельному удивлению Лебедева, заговорил о другом: немного раздраженно он поинтересовался, что Лебедев думает о состоянии генерала Иволгина?
- У каждого свои тревоги... особенно в наш странный и тревожный век, так сказать... — обиженно ответил Лебедев и замолчал.
- Лукьян Тимофеевич, вы что?.. — удивился Саша. — За что-то сердитесь на меня?..
- Как можно, почтеннейший и лучезарнейший Александр Сергеевич, ничуть! — восторженно воскликнул Лебедев, прикладыввая руку к сердцу. — Да кто я такой, грубый, некультурный, полунищий мужлан, чтобы рассчитывать на доверие благородного родственника космонавтов? Почту за счастье быть хотя бы полезным... Я не смею сердиться, я грущу, так сказать...
- Лукьян Тимофеевич, прекратите!
- Увы, так все и есть! Вот и сейчас! Я, честно говоря, надеялся — нет, не на дружескую откровенность, этого я не достоин! — на элементарное уведомление квартиросъемщика о предстоящих изменениях... — говоря это, Лебедев внимательно следил за реакцией изумленного Саши, пытаясь хотя бы так понять, решено у них все с Верой, или еще нет.
- Ничего не понимаю, — рассердился Саша. — Ну... ну вы и проныра! — вдруг смущенно рассмеялся он.
Рассмеялся и Лебедев — он узнал все, что хотел.
- И знаете, что я вам скажу, Лукьян Тимофеич? Вы только на меня не сердитесь. Удивляюсь я вашей наивности (да и не только вашей)! Вы так наивно чего-то от меня ожидаете, что мне даже стыдно — но нечего мне вам сказать, клянусь, нечего! Представьте себе.
- Так чем могу быть полезен, Александр? — спросил Лебедев.
- Что происходит с генералом? И чем эта история с бумажником закончилась?..
- Какая история?
- Перестаньте! Что ж вы всё прикидываетесь! Четыреста долларов, пропали вместе с бумажником. Вы прямо здесь мне про это рассказывали, в Москву понеслись...
- А! Эти четыреста долларов! — Лебедев будто только сейчас догадался. — Очень приятно, что вы помните и до сих поор переживаете. Но... я их нашел, так сказать. Давно уже.
- Нашли! Слава богу!
- Действительно, четыреста долларов — большая сумма для бедного, живущего тяжелым умственным трудом человека, отца-одиночки...
- Я не об этом. То есть, рад, конечно, что вы нашли... Где нашли-то?
- Под стулом, на котором висел пиджак. Наверное, бумажник выскользнул из кармана на пол.
- Но вы же говорили, что все обыскали!
- В том-то и дело. Отлично помню, что в этом месте уже смотрел! На карачках ползал, щупал пол руками, отставлял стул. Нету! И все равно еще раз проверял, и потом еще раз, сто раз заглядывал — так уж человек устроен...
- Как же так?.. — пробормотал Саша. — Не было, не было — и появилось?
- Именно.
Саша странно посмотрел на Лебедева.
- А генерал? — вдруг спросил он.
- Что генерал? — опять не понял Лебедев.
- Перестаньте! Что сказал генерал, когда вы нашли под стулом бумажник? Вы же до этого с ним вместе искали...
- До этого вместе. А тут я — промолчал. Не сказал, что бумажник нашелся.
- По... почему? А деньги на месте?
- Проверил, все на месте.
- Хоть мне бы сказали... — Саша задумался.
- Решил не беспокоить, при ваших-то теперешних заботах... Ну, а кроме того, я и сам сделал вид, что как бы и не находил ничего. Бумажник проверил и опять под стул положил.
- Зачем? — оторопел Саша.
- Да так. Из любопытства, — хихикнул вдруг Лебедев, потирая руки.
- Так он и теперь там лежит? Третий день?
- Не-е-ет! Только сутки пролежал. Мне хотелось, чтобы генерал тоже нашел. Раз я заметил — значит, и он предмет, бросающийся в глаза, просто торчащий из-под стула, должен заметить. Я даже несколько раз стул переставлял, так что бумажник скоро совсем на виду оказался. Не замечает! И так целые сутки. Очень уж он, видно, стал рассеян. Да и вообще странно себя вел: то рассказывает что-то, смеется, хохочет, а то вдруг начинает ужасно на меня сердиться. В общем, ночью бумажник из-под стула пропал.
- Так где же он?
- Вот здесь, — засмеялся Лебедев, подымаясь. — Очутился вдруг за подкладкой моего пиджака, в полJ. Вот, потрогайте.
Действительно, в левой поле пиджака, спереди, на самом виду, был бугор. На ощупь — большой кожаный бумажник. Наверное, провалившийся сквозь дыру во внутреннем кармане.
- Вынул, проверил, все на месте. Опять засунул, так и хожу со вчерашнего утра. И что интересно: карманы у меня всегда целые, а тут вдруг за ночь такая дыра! Присмотрелся — явно прорезана. Чудеса, да?
- А... генерал?
- Целый день сердился, и вчера и сегодня, настроение меняется сто раз на дню. Даже пугаюсь иногда. Вчера: сидим, выпиваем, у меня это место как бы случайно выставилось на самый вид, гора горой. Он косится, сердится. Прямо в глаза мне он давно уже не смотрит, разве что крепко выпьет или расчувствуется. Но тут раза два так поглядел, что просто мороз по коже. Я, впрочем, собираюсь завтра найти бумажник. А сегодня еще вечерок с ним погуляю.
- За что вы его так мучаете?
- Почему мучаю? Я его искренне люблю, так сказать, и... уважаю. А теперь, вот верьте не верьте, еще больше стал его ценить! — Лебедев говорил серьезно и искренне, Саша даже возмутился.
- Любите, а так мучаете! Да уже одним тем, что так бездарно бумажник подбросил, он прощения просит! Он на деликатность вашу надеется, верит в вашу дружбу. А вы до такого унижения доводите этого... честнейшего человека!
- Честнейшего, Александр, честнейшего! — подхватил с издевкой Лебедев. — Только вы один, Александр Сергеевич, моглли так точно, так благородно сказать! За это я и предан вам до обожания, так сказать, хотя и прогнил от разных пороков! Решено! Нахожу бумажник немедленно! Вот, вынимаю его на ваших глазах. Деньги все целы. Наверное, он у меня где-нибудь в садике, под камушком первую ночь пролежал, как вы думаете?
- Не говорите ему, что нашли. Пусть просто увидит, что за подкладкой больше ничего нет.
- Может, лучше сказать? И притвориться, что до сих пор не догадывался?
- Н-нет, — задумался Саша. — Нет, теперь уже поздно. Так еще хуже будет, ничего не говорите. А с ним будьте поласковей, но... не перестарайтесь, и... и... знаете...
- Знаю, Александр, знаю. То есть знаю, что, пожалуй, не сдержусь. Тут надо сердце такое, как у вас, иметь. А он еще и сам подставляется, иногда слишком уж свысока смотрит. То хнычет и обнимается, а то вдруг начнет унижать и издеваться — я, мол, генерал!.. Ну, тут я возьму да нарочно полу-то и выставлю, хе-хе! До свиданья, Александр, не буду задерживать, отвлекать, так сказать, от возвышенных чувств...
- Но, ради бога, никому не говорите!
- Тихонечко, незаметненько, осторожненько... хе-хе-хе.

Глава 4. Здесь захоронена нога
Лукьяна Тимофеевича Лебедева

Раньше Саша в присутствии генерала не робел: просто в голову не пришло бы. Но на следующее утро испугался — боялся, что неосторожно заденет его, обидит... Впрочем, он быстро понял, что сегодня перед ним совсем другой человек: вчерашняя растерянность сменилась этакой благородной сдержанностью. Спокойствие, впрочем, было поверхностным: видно было, что генерал на что-то решился. Но внешне он был светски-развязен, предельно вежлив. Вначале даже обращался к Саше немного свысока — именно так ведут себя гордые, но несправедливо обиженные люди. Говорил ласково, хотя и с легкой грустью.
- Возвращаю книгу, — кивнул он на принесенный и лежавший на столе сборник мемуаров. — Спасибо.
- Как вам? Правда, есть интересные статьи? — обрадовался Саша возможности начать разговор на безобидную тему.
- Любопытно, конечно, но... как-то, знаете... Может, и вранье всё.
- Что вы, такие простодушные рассказы... Например, воспоминания старого партизана об оккупации немцами города Винницы. Иногда проскакивают такие милые подробности. К тому же, любые записки очевидцев ценны, кем бы ни был сам очевидец. Вы не согласны?
- На месте редактора я бы этого не печатал. Что же касается «записок очевидцев» вообще, то поверят скорее лгуну-конъюнктурщику, чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые воспоминания о Великой отечественной войне, которые... Я принял решение, Саша, я прекращаю всякие отношения с Лебедевым.
Генерал со значением посмотрел на Сашу.
- Я ухожу отсюда потому, милый Саша, что общаться с этим человеком больше не желаю. Со вчерашнего вечера. И жалею, что не раньше. Я, Саша, требую уважения, и в первую очередь от тех, к кому дружески отношусь. Я часто, Саша, пытаюсь дружить с людьми и почти всегда бываю обманут. Этот человек был недостоин моей любви.
- Да, в нем много... беспорядка, — сдержанно согласился Саша. — Есть и другие недостатки... Но ведь кроме этого — несомненная сердечность, хитрый, а иногда и забавный ум...
Сашина серьезность, видимо, польстила генералу, хотя он все-еще поглядывал на него недоверчиво. Но тон Саши был таким естествененным и искренним, что генерал успокоился.
- Что в нем есть хорошие черты, — подхватил генерал, — я первый же и заметил: чуть не стал другом этого типа. Но теперь ухожу от него, у меня есть семья. Я свои недостатки не оправдываю — пил с ним, да, теперь, может, об этом жестоко жалею. Но что, мне не с кем больше было выпить, что ли? Меня привлекли именно те хорошие черты, о которых мы знаем. Однако всему есть предел! Если он вдруг, в глаза, имеет наглость утверждать, что в 1942-ом году, будучи еще ребенком, лишился левой ноги и похоронил ее в Москве, на Ваганьковском кладбище, то уж это слишком, это откровенное неуважение, просто наглость...
- Да он просто шутил!..
- Шутил. Такого рода шутки, пусть даже и тупые, не обижают. Можно врать, чтобы доставить удовольствие другу, повеселить его, развлечь. Но если в такой шутке просматривается явное неуважение, если этим намекают, что хотят избавиться от вашего общества, то человеку благородному остается только одно — отвернуться и прекратить всякие отношения, указать обидчику его настоящее место... — генерал даже раскраснелся от возмущения.
- Да Лебедев и не мог быть в сорок втором в Москве. Он слишком молодой. Это просто смешно.
- Во-первых, это. Но, предположим, он уже мог тогда родиться. Но как же уверять в глаза, что немецкий танкист навел на него пушку и отстрелил ему ногу? Что он ногу эту поднял и отнес домой, а потом похоронил ее на Ваганьковском кладбище. Говорит, что поставил над ней памятник с надписью; с одной стороны: «Здесь захоронена нога Лукьяна Тимофеевича Лебедева», а с другой: «Покойся, милый прах, до радостного утра». И что, наконец, он до сих пор часто приходит на могилку. Зовет меня в Москву, чтобы показать и могилу, и даже тот самый немецкий танк — говорит, этот танк вскоре был захвачен и в итоге попал в Музей на Поклонной горе, стоит там, ничем не примечательный, обычный T-IV.
- Да и ноги у него две! — засмеялся Саша. — Поверьте, он просто шутит! Не сердитесь!
- А то я не заметил, что у него две ноги... Он утверждает, что у него сверхсовременный автоматизированный протез...
- С которым, говорят, на лыжах можно бегать? Я тоже где-то об этом читал...
- Но ведь такая нога изобретена совсем недавно! (Уж про ее стоимость я и не говорю!) А Лебедев уверяет, что даже его покойная жена не догадывалась, что у него протез. «Если ты, — говорит он мне, когда я на все эти неувязки указал, — если ты в сорок втором году был личным адъютантом Гитлера, то и мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском».
- А разве вы... — начал было Саша и смутился.
Генерал снисходительно, чуть ли не с насмешкой посмотрел на Сашу.
- Договаривай, Саша, договаривай. Я готов, говори все: признайся, тебе странно видеть... опустившегося человека и слышать, что этот человек был личным свидетелем... великих событий. Он ни о чем еще не успел тебе насплетничать? Странно. Собственно, и разговор-то между нами вчера зашел по поводу этих... сомнительных воспоминаний партизана в книжке. Я покритиковал кое-что, и так как я сам был свидетелем... Ты улыбаешься, Саша?
- Н-нет, я...
- Да, я молодо выгляжу, но я старше, чем это может показаться. В сорок втором мне было лет десять или одиннадцать. Я сам точно не знаю своего возраста. В паспорте еще убавил немного, имел такую слабость...
- Ничего странного, Кондратий Александрович, в этом я не вижу. И я знаю, что Гитлер в годы войны действительно был на территории СССР, теоретически вы могли с ним встретиться... Конечно, теперь вы можете об этом сообщить... Одна из автобиографических книг, помню, начинается с воспоминаний о том, как автора, в годы войны еще грудного ребенка, немецкие солдаты поили пивом...
- Вот видите, — снисходительно одобрил генерал. — Мой случай, конечно, крайне невероятен, но ведь возможен, согласитесь. Часто правда кажется невероятной. Адъютант Гитлера! Странно слышать, конечно. Но это случилось с десятилетним мальчишкой. С пятнадцатилетним такого уже не произошло бы. Будь мне пятнадцать лет, я не убежал бы из нашего старого деревянного дома на окраине Винницы... Мать не смогла эвакуироваться, мы остались на оккупированной территории. Было лето сорок второго, июль. По Виннице пошли слухи, что в город приехал сам Гитлер. Приехал на поезде из Брест-Литовска (вернее даже, на двух: из соображений безопасности, чтобы никто не знал, на каком именно). Ставка Гитлера строилась целых семь месяцев — мы прекрасно знали это место, с километр на восток от поселка Стрижавка, рядом с селом Коло-Михайловским. Естественно, Гитлер приезжал и в саму Винницу. Штаб располагался в бывшей психиатрической больнице (больных оттуда перевезли в здание бывшей областной школы милиции, на Латинском шоссе — не всех, многих, говорят, убили). Будь мне пятнадцать лет, я бы испугался, а в десять лет не боишься ничего. Однажды я пробрался сквозь оцепление к самому крыльцу бывшей больницы, когда Гитлер выходил из автомобиля.
- Вы правы, именно в десять лет можно было не испугаться... — поддакнул Саша, переживая, что сейчас покраснеет.
- Конечно. Все случилось как-то естественно, просто, само собой. Если эту историю начнет описывать писатель в романе, уж он накрутит сюжет, наплетет небылиц...
- Я с вами согласен! Я сам был недавно поражен. Чуть-чуть было не стал свидетелем одного убийства — из-за сотового телефона, место происшествия видел своими глазами, слышал рассказы очевидцев. Об этом уже и по телевизору репортаж прошел, и в газетах писали. Написать об этом в романе — скажут, надуманно, какой-то сплошной символизм. А попало в газеты — всё, факт. И вы уже чувствуете, как именно из таких фактов складывается современная русская действительность. Вы это прекрасно подметили, Кондратий Александрович! — Саша говорил увлеченно, лишь бы только оттвлечь себя и не краснеть от вранья Иволгина.
- Не правда ли? Не правда ли? — генерал был доволен. — Пацан, не понимающий еще опасности, пробирается сквозь кордоны, чтоб увидеть все эти иностранные автомобили, маршалов, генералов. Наконец, человека, о котором все вокруг столько говорят! Гитлер, проходя в двух шагах, замечает мой взгляд. А я еще надел почему-то пионерскую форму — красный галстук, пилотку. Как тут было не замереть от удивления...
- Да уж! Это должно было его поразить! Он, наверное, понял, что не все члены партии ушли с отступившей армией, что в городе остались некоторые коммунисты с детьми.
- Именно, именно! Он хотел привлечь их на свою сторону, ослабить подпольное сопротивление! Хотя тогда никакого подполья в Виннице еще не было, так, несколько человек под руководством Панченко (по кличке «Бурлак»), политруком у него был Ваня Бялер, хороший мамин знакомый, кандидат технических наук. Ну было у них ведро шрифта, пытались какие-то листовки печатать... Это потом уже, позже, после Сталинграда образовалось партизанское объединение №44, вошедшее в ноябре сорок третьего во Вторую партизанскую бригаду имени Сталина. А летом сорок второго все было еще тихо. Гитлер, значит, замер и выпучил на меня свои рыбьи глаза. Я — на него, поражен не меньше. «Welcher schlagfertig Junge! Wer ist dein Fater?»[1] Я ему и отвечаю (а немецкий тогда в школах учили), говорю, чуть не задыхаясь от волнения: «Der General, auf den Krieg um der Freiheit des Heimats gestorben ist»[2]. «Der Sohn des Kommunisten-Helden. Ich liebe Helde. Liebst du mich, Kleine?»[3] — спрашивает. На этот провокационный вопрос я мгновенно отвечаю: «Настоящий пионер даже в главном враге Советского Союза способен разглядеть черты великого человека!» То есть, дословно, конечно, не помню... десять лет было... но смысл именно такой! Гитлер был поражен, он подумал и сказал своей свите: «Не троньте его. Мне нравится гордость этого карапуза! Но если все русские мыслят, как это дитя, то...» — он не договорил и вошел в бывшую психиатрическую клинику. Я затесался в свиту и побежал за ним. Генералы подобострастно трепали меня по голове и уже воспринимали как любимца своего фюрера.
Через два дня все в ставке знали меня в лицо, всюду пропускали и называли «маленьким героем». Ночевать я мог дома, меня отвозили на машине. Мама чуть с ума не сошла. Еще через два дня Гитлер опять вспомнил обо мне. За мной приехали, ничего не объясняя, увезли в ставку. Там сняли мерку. Привели в новенькой офицерской форме к фюреру. Он, оглядев меня, одобрительно кивнул, и только тогда я узнал, что удостоен чести стать личным адъютантом Гитлера. Я, не буду врать, был рад. С некоторых пор почувствовал к нему какую-то симпатию... Ну и, кроме того, согласитесь, роскошный мундир, фуражка на шелковой подкладке... Для ребенка это очень много значит... Форма была маленькая, но сшитая по всем правилам. Цвета чуть светлее, чем повседневный армейский «фельдграу», серая, в общем, но вся окантовка, погоны, петлицы, шевроны и галуны на воротнике, двойные лампасы — карминно-красного, или даже малинового цвета (такой цвет положен был офицерам Генштаба и Главной квартиры верховного командования). Золотое шитье на петлицах, погонах. Золотистый плетеный аксельбант с двумя фигурными наконечниками. Галунный пояс с круглой пряжкой, на ней рельефный орел. Лакированные сапожки, белые перчатки, пояс-шарф, даже маленькая сабля — все требования устава к форме были, с немецкой дотошностью, соблюдены.
- Да, конечно... — растерянно пробормотал Саша. — Ваши мемуары были бы... очень интересны.
Генерал Иволгин, похоже, повторял то, о чем вчера уже рассказал Лебедеву, и, соответственно, говорил легко и уверенно. Но тут вдруг опять недоверчиво покосился на Сашу.
- Мои воспоминания? — гордо спросил он. — Издавать мемуары? Что-то не соблазнило меня это, Александр. Все, конечно, уже записано, но... лежит у меня в ящике стола. Пусть, когда засыплют мне глаза землей, пусть тогда издают. О, они без сомнения будут переводиться на многие языки. Не из-за литературных достоинств, нет, конечно. Только из-за важности тех сенсационных фактов, которым я лично был свидетелем — пусть и ребенком! Тем более. Как ребенок, я имел доступ к Гитлеру в самые интимные, так сказать, минуты, свободно входил даже в спальню этого человека! Я слышал по ночам стоны этого «великого злодея», перед ребенком он не стыдился стонать и плакать. И я уже понимал, что причина его страданий — молчание товарища Сталина.
- Да, есть версия, что он пытался вступить с ним в тайные переговоры... с предложением мира... — робко поддакнул Саша.
- Никто не знает, о чем именно он писал, дошли ли эти письма. Но писал он каждый день, письмо за письмом! Волновался ужасно. Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я уже полюбил его!): «Попросите, попросите прощения у Иосифа Виссарионовича!» — закричал я ему. То есть, мне надо бы было выразиться: «Помиритесь с Иосифом Виссарионовичем», но, как ребенок, я наивно попал в самую точку. «О дитя мое! — отвечал он, беспокойно расхаживая по бункеру. — О дитя мое! — иногда он как бы забывал, что мне десять лет, и разговаривал со мной, как со взрослым. — О дитя мое, я готов целовать ноги товарища Сталина, но Черчилля, но Рузвельта я ненавижу страшной ненавистью, и... наконец... ты ничего не понимаешь в политике!» Он как бы вспомнил вдруг, с кем говорит, и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Вы представляете, какой шум поднимется, издай я теперь свои воспоминания, сколько будет нападок, истерик, оскорблений со стороны историков, всех этих доморощенных геополитиков. А я ведь не соглашусь им в угоду замалчивать известные мне факты. Нет уж, спасибо! Обойдемся без прижизненных изданий!
- Насчет политики вы, конечно, правы, я с вами согласен, — тихо ответил Саша, помолчав. — Я недавно листал Большую Советскую Энциклопедию пятидесятых годов издания, наткнулся на статью «Гитлер». Она почти вся состоит из оскорбительных ругательств, чувствуется упоение возможностью унизить Гитлера. В те времена, конечно, ничего другого и ожидать нельзя было... А в чем состояла ваша служба у... фюрера?
Генерал был в восторге. Саша своей серьезностью и простодушием развеял остатки его недоверчивости.
- В чем состояли мои обязанности? Меня только формально назначили адъютантом. К тому же Гитлер скоро потерял всякую надежду привлечь на свою сторону местное население. Партизанское движение на оккупированных территориях набирало обороты. Он забыл бы и обо мне, ведь на меня он делал чисто политическую ставку, если бы... Если бы он не полюбил меня лично, теперь я смело это говорю. А мне его было просто жалко. Обязанностей не было никаких: я приходил в ставку, сидел с ним, иногда сопровождал фюрера во время автомобильных прогулок, вот и все. Очень я любил кататься на автомобиле. С нами вместе обычно ездили Борман, Роммель, Гудериан, Паулюс, Отто Скарцени... Вокруг, конечно, мотоциклисты, в других машинах генералы. Чаще всего Гитлер общался с Мартином Борманом, как сейчас помню: полный, хладнокровный человек со странным взглядом. С ним фюрер любил советоваться. Он ценил его идеи. Помню, они совещались уже несколько дней, Борман приходил и утром, и вечером, часто даже спорили. Наконец Гитлер как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в кабинете, я третий, сижу незаметно в уголке, рисую цветными карандашами на каких-то военных картах. Вдруг взгляд Гитлера случайно падает на меня, странная мысль мелькает в его глазах. «Ребенок! — говорит он мне. — Как ты думаешь: если я вступлю в ВКП(б) и раздам вашим колхозникам землю в частную собственность, пойдут за мной русские или нет?» — «Никогда!» — воскликнул я в негодовании. Гитлер был поражен. — «В заблиставших патриотизмом глазах этого ребенка, — сказал он, — я прочел мнение всего советского народа. Довольно, Борман! Все это чушь! Ты говорил, у тебя есть еще какая-то идея».
Вторая идея тоже была интересная. Эта сто раз потом описанная идея о необходимости создания нового «тайного сверхоружия Третьего Рейха», вероятно, зарождалась буквально на моих глазах. Потом это чуть было не закончилось созданием немецкой атомной бомбы, но до этого «сверхоружием» называли и ракеты ФАУ-2, и ракеты ФАУ-1, даже обычные фаустпатроны, — в общем, что попало. Тогда, в сорок втором, Борман придумал вдруг из добротной украинской ржи и пшеницы — а он двадцать третьего июля специально исколесил все окрестные поля, любовался урожаем — гнать спирт! Да, да! Самый обычный спирт. Скосить все украинские хлеба, произвести огромное количество спирта, тогда можно будет перевести на него всю военную технику, использовать в огнеметах, просто забрасывать большие емкости с питьевым спиртом на территорию противника... И Борману плевать было, что местное население умрет от голода — он был очень жестокий человек. Гитлера эта неординарная идея тоже, похоже, увлекла, но он сомневался. Борман упрашивал Гитлера отдать, наконец, приказ.
Опять они были наедине, и я третий. Опять Гитлер задумчиво ходил по бункеру, скрестив руки. Я не мог оторваться от его лица, сердце мое билось. «Ну, я пошел?» — спрашивает вдруг Борман. «Куда?» — удивляется Гитлер. «Хлеб косить», — отвечает Борман. Но Гитлер все еще сомневался. «Дитя! — поворачивается он вдруг ко мне. — Что ты думаешь о нашем плане?» Разумеется, экспертом он меня не считал — бывает, что умнейший человек не в силах выбрать верное решение и в последнее мгновение просто бросает монетку: орел или решка? Я смотрю на Гитлера, но вдруг поворачиваюсь к Борману и говорю презрительно: «Уноси-ка ноги, военный преступник!» Все было отменено. Борман пожал плечами и, выходя, прошептал: «Адольф становится суеверным. Чертов пионер...»
Известно письмо Бормана Гитлеру, написанное после того осмотра полей и деревень вокруг ставки. Там есть страшные рекомендации о политике в отношении местных жителей: всемерно способствовать снижению рождаемости, не восстанавливать систему здравоохранения... Но мало кто обратил внимание на подтекст. Известна фраза: «Слишком много детей!» Принято считать, что Борман был поражен здоровым, цветущим видом деревенской ребятни, тем, что они почти не носят очков, что у них здоровые зубы и все такое прочее. Борман, дескать, стал опасаться, что в будущем, если не принять срочных мер, славянские народы размножатся и вновь потеснят истинных арийцев. Но мы-то теперь видим, что эта фраза «Слишком много детей!» выражает еще и его злобу по отношению ко мне...
- Очень интересно, — тихо произнес Саша. — Если все так и было... То есть, я хочу сказать... — опять испугался он.
- Александр! — воскликнул генерал, остановить которого было уже невозможно. — Ты говоришь: «Все это было!» Но было еще многое, поверь, и уж куда более интересное! То, о чем я рассказал — это так, пустяки, политика. Но, повторяю, я был свидетелем ночных слез и стонов этого человека. А этого ведь никто, кроме меня, не видел! Под конец, правда, он уже не плакал, слез не было, только стонал иногда. Но лицо его становилось все более и более мрачным. Точно предчувствовал свой страшный конец в разрушенном Берлине. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча. Однажды мне было страшно больно, и вдруг он заметил слезы на моих глазах и посмотрел на меня с умилением: «Ты жалеешь меня! — воскликнул он. — Ты, дитя. Да может быть, еще мой верный пес Блонди пожалеет. Остальные все, все меня ненавидят, товарищи по национал-социалистической партии первые предадут меня, когда запахнет жареным». Я зарыдал, я бросился к нему, тут и он не выдержал, мы обнялись, слезы наши смешались. «Напишите, напишите письмо Еве Браун» — прорыдал я ему. Гитлер вздрогнул, подумал и сказал: «Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня любит. Благодарю тебя, друг мой!» Тут же сел и написал письмо Еве Браун.
- Вы прекрасно поступили, — сказал Саша. — Среди злых мыслей вы навели его на доброе чувство.
- Именно, Саша, как же точно ты можешь оценить такие тонкие душевные состояния! — воскликнул генерал, и, странно, настоящие слезы заблестели у него на глазах. — Да, Саша, да, это было великое зрелище! И знаешь ли, я чуть не уехал за ним в Германию, но увы! Судьбы наши разошлись. Он из тихого украинского городка отправился продолжать ужасную, бессмысленную войну, скрываться в мрачных подземных бункерах, где, может быть, в страшные минуту ночных бомбардировок, вспоминал о слезах мальчика, обнимавшего и простившего его в ставке «Вервольф» под Винницей. Я после долгих военных мытарств поступил в суворовское училище, муштра, грубость товарищей... Увы! Все пошло прахом! «Я не хочу отнимать тебя у матери и не беру с собой! — сказал мне Адольф в день отъезда. — Но я хотел бы что-нибудь сделать для тебя». Поезд был уже под парами. «Можно попросить у вас автограф для моей сестры?» — сказал я, робея, потому что он был очень расстроен и мрачен. Он достал ручку, взял альбом и спросил, сколько ей лет? «Три года», — ответил я. «Erst ganz kleines Madchen» [4], — заметил он и черкнул:
Liegen Sie nie!
Adolf, Ihr ernster Freund [5].
Такой совет и в такую минуту, согласись, Саша!
- Да, потрясающе.
- Этот листок, завернутый в клеенку, запечатанный в бутылочку, сестра всю жизнь прятала от КГБ по чердакам и огородам, до самой смерти — умерла при родах... Где он теперь — не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как я тебя задержал, Саша! Прости.
Генерал встал.
- О, что вы! — промямлил Саша. — Такая история... Я вам так благодарен!
- Саша! — сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и пристально глядя в глаза. Он как бы опомнился вдруг, был, казалось, ошеломлен какой-то внезапной мыслью. — Саша! Ты до того добр, до того простодушен, что мне иногда даже становится жаль тебя. Благослови тебя Бог! Пусть твоя жизнь начнется и процветет... в любви. Моя же кончена! Прости, прости!
Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения Саша не сомневался. Он понимал и то, что старик счастлив от успеха своего сегодняшнего выступления. Но ему все-таки казалось, что генерал Иволгин был из тех лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия, до самозабвения, но и в высшей точке своего вдохновения все-таки подозревают, что им ведь не верят, не могут верить. В любой момент старик мог опомниться, испытать угрызения совести, заподозрить Сашу в излишнем сострадании, оскорбиться. «То, что я довел его до такого вдохновенного вранья — может, это только хуже?» — переживал Саша. И вдруг не выдержал и расхохотался, минут на десять. Он пытался стыдить себя за этот смех, но понял, что ему не в чем себя укорять. Потому что генерала Саше было бесконечно жаль.
Но его плохие предчувствия сбылись. Вечером генерал позвонил и быстро, не давая вставить ни слова, сообщил Саше, что он и с ним расстается навеки, что уважает его и благодарен ему, но даже от него не примет «знаков сострадания, унижающих достоинство и без того уже несчастного человека». Вскоре, правда, узнав, что старик вернулся к Нине Александровне, Саша почти успокоился.
Но генерал к тому времени уже успел перепугать Елизавету Прокофьевну Панчину, странными намеками на Даню вывел ее из себя и был с позором выставлен. Потом наступило описанное уже утро, когда он свихнулся окончательно и ушел из дому.
Коля, бредя рядом с ним, еще не понимал, как все серьезно, и даже пытался вначале взять строгостью:
- Ну? И куда мы теперь потащимся? К Саше не хочешь, с Лебедевым поругался. Денег нет. Остались на улице...
Генерал что-то бормотал — вспомнил офицерскую молодость, потом заговорил вдруг о том, что написать на его могиле. Потом опять вспомнил сегодняшние обиды.
- Еропегова не было! Ерошки Еропегова!.. — воскликнул он, останавливаясь посреди улицы. — И это сын, родной сын! Еропегов, человек, бывший мне одиннадцать месяцев вместо брата, за которого я... А потом женился... на Маше Су... Сутугиной и был убит в бою... Пуля отскочила от моей кокарды и прямо ему в лоб. «Вовек не забуду!» — успел крикнуть я и упал на месте. Я... я служил честно, Коля. Я служил благородно, но... Ты и Нина придете ко мне на могилку... Бедная Нина! «Бедная Нина» — я когда-то так ее называл, Коля, давно, в молодости, и она так любила... Нина, Нина! Что я сделал с твоей жизнью! За что ты можешь любить меня, терпеливая душа! У твоей матери душа ангельская, Коля, слышишь, ангельская!
- Я знаю. Папа, милый, вернемся домой, к маме! Она бежала за нами! Ну что ты стал? Будто не понимаешь... Ну чего ты-то плачешь?
Коля сам плакал и обнимал отца.
- Ты обнимаешь меня, меня! — всхлипнул генерал.
- Ну да, тебя, тебя. Что тут удивительного? Ну чего ты ревешь-то, прямо на улице, а еще ветеран, генерал называется, ну, пойдем!
- Благослови тебя Бог, милый мальчик, за то, что почтителен был к позорному, — да! к позорному старикашке, своему отцу.... да будет и у тебя такой же мальчик... О, «проклятие, проклятие дому сему!»
- Да сколько же можно! — взорвался Коля. — Что стряслось? Почему ты не хочешь вернуться домой? Чего ты с ума-то сошел?
- Я объясню, я объясню тебе... я все скажу тебе. Не кричи, услышат... О, тошно мне, грустно мне!
- Пойдем домой, немедленно! Я Даньке по морде надаю, если надо... Да куда ты опять?..
Генерал тянул его на крыльцо какого-то дома.
- Куда ты? Это чужое крыльцо!
Генерал сел на крыльцо и схватил Колю за руку.
- Нагнись, нагнись! — бормотал он. — Я тебе все скажу... позор... нагнись... ухом, ухом. Я на ухо скажу...
- Да что с тобой! — ужасно испугался Коля, нагибаясь.
- Я... я... — зашептал генерал, все крепче и крепче цепляясь за плечо сына. — Я... хочу... я тебе... все, Маша, Марья... Петровна Су-су-су...
Коля вырвался, сам схватил генерала за плечи и, как сумасшедший, смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги еще пробегали по лицу. Вдруг он склонился и начал тихо опадать на руки Коле.
- Инсульт! — закричал Коля на всю улицу, догадавшись наконец, в чем дело.

Глава 5. Ежи и любовь

Честно говоря, Элла Иволгина немного преувеличила точность своих разведданных о свадьбе Саши и Веры. Вика и Валя ни в чем не были уверены: так, намеки какие-то... Может, они и сами хотели узнать что-то от Эллы и так провоцировали ее на ответную откровенность. А может, просто хотели подразнить — ведь, наверняка, догадывались, зачем она к ним бегает.
Но и Саша, хотя и прав был, уверяя Лебедева, что все осталось по-старому, возможно, ошибался. Действительно, как-то странно все складывалось: с одной стороны, и верно, совершенно ничего не случилось, но, с другой стороны, случилось очень многое. Это-то Элла Иволгина женским своим чутьем и учуяла.
Как-то вдруг все одновременно решили, что у Веры и Саши что-то серьезное. Что все было ясно уже после «бедного рыцаря», даже раньше. Елизавета Прокофьевна мгновенно озадачилась естественной проблемой: нравится или не нравится ей Саша в качестве зятя. Иван Федорович тоже мог ни с того, ни с сего, к полному ужасу Елизаветы Прокофьевны, выдать за ужином что-нибудь вроде: «А с другой стороны, если смотреть на вещи прямо, Саша ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и... и, и — ну, наконец, родственник космонавта...»
Чем яснее становилось, что «почему бы и нет», тем сильнее сердилась (и на себя саму) Елизавета Прокофьевна. «Этот юноша» оказывался, во-первых, шизофреником и эпилептиком, во-вторых — слабоумным идиотом и дураком, не приспособленным к жизни в обществе, в-третьих, каким-то подозрительным хиппи, в-четвертых, грязным панком... и... и... что скажет Белоконская? (Белоконская, кстати, была еще и крестной матерью Веры.) Разве о таком муже мы мечтали для Веры! И тут же что-то шептало: «А чем, собственно, Саша нам не подходит?»
Вике и Вале идея женить Сашу на Вере почему-то понравилась. Но обе решили пока помалкивать. Елизавета Прокофьевна как всегда попыталась посоветоваться с Валей, но та только осторожно заметила: ей нравится замечание папаши, что родственник Гагарина — это не хухры-мухры. Потом, подумав, добавила, что Саша вовсе не «дурачок». А в конце концов пустилась философствовать о том, обязательно ли приносят счастье работа и бизнес, или духовная работа над собой тоже важна... Еще неизвестно, кто через несколько лет будет считаться порядочным человеком в России, бизнесмен, или... И так далее, и так далее. Елизавета Прокофьевна плюнула и ушла. Поехала советоваться с Белоконской. Той все эти проблемы были до лампочки. Саша, по ее мнению, был вполне порядочным юношей, хотя и больным, странным и слишком уж неустроенным. Хуже всего, считала Белоконская, что он сексуально распущен... Эта шлюшка, фотомодель, как бишь ее... Овечкина... Да и вообще, что за паника? Что, собственно, произошло? Поживем — увидим... Елизавета Прокофьевна и в самом деле призадумалась: действительно, а что, собственно, за паника?
Опять у Панчиных воцарилось спокойствие. Минут на десять. На вопрос вернувшейся от Белоконской мамы, что тут без нее происходило, Вика и Валя ответили, что ровным счетом ничего. Ну, разве что, эта история с ежом... Елизавета Прокофьевна похолодела.
Да нет, ровным счетом ничего особенного. Приходил Саша, долго сидел и ждал Веру, с полчаса, та явилась и предложила сыграть в шахматы. В шахматы Саша играть не умел. Вера у него выиграла, развеселилась, издевалась над ним — на Сашу просто жалко стало смотреть. Потом решили сыграть в карты, в дурака. Но тут, наоборот, Саша оказался мастером — уж Вера и мухлевала, и карты подменяла, а он все равно каждый раз оставлял ее в дурах, раз пять подряд. Вера взбесилась, нагрубила, заявила, что видеть его больше не хочет! Хлопнула дверью и ушла. Саша ушел чуть не плача, уж как его только не утешали. Вдруг через пятнадцать минут из дома вылетает Вера с заплаканными глазами. Просто увидела в окно, что Коля принес ежа.
Ежа и титановую лопату Коля и его приятель Костя Лебедев купили у какого-то местного алкаша. Ежа он сам предложил, за сто рублей. А лопату они у него впридачу выторговали, потому что кстати, да и очень уж хорошая была лопата. Тут Вера как пристала к Коле: продай ежа, да продай ежа! Коля долго не соглашался, но наконец не выдержал и позвал Костю. Тот вошел с лопатой и очень смущался. Оказалось, что еж на самом деле принадлежит какому-то третьему мальчику, Петрову, который дал им сто рублей, чтобы они купили ему у какого-то четвертого мальчика двухтомную энциклопедию «Мифы народов мира», которую тот срочно продавал, чтобы купить себе какой-то новый лицензионный софт. Они, собственно, и пошли покупать «Мифы народов мира», но не выдержали и купили ежа, так что, выходит, и еж и лопата принадлежат тому третьему мальчику, которому они их теперь и несут вместо двухтомной энциклопедии «Мифы народов мира». Но Вера так пристала к ним, что ежа ей уступили, взяв сто двадцать рублей (она сама предложила). Вера тут же уложила ежа в плетеную корзинку, накрыла салфеткой и попросила Колю, чтоб он сейчас же, никуда не заходя, отнес ежа Саше, от ее имени, с просьбой принять в «знак глубочайшего уважения». Коля с радостью согласился, но потребовал объяснить: «Что означает еж, присланный в подарок?» Вера сделала вид, что отказывается объяснять — типа, мал еще. Коля обиделся и заявил, чтто аллегория вполне прозрачна, хотя, конечно, немного и неприлична. Вера рассердилась и нагрубила Коле. Коля нагрубил в ответ и сказал, что если бы он не уважал в ней женщину и не был бы так хорошо воспитан, то за такие оскорбления навалял бы ей по первое число. Кончилось, впрочем, все мирно: Коля с приятелем понесли ежа Саше.
Елизавета Прокофьевна была потрясена. Главное: еж! Что означает еж? Какой-то знак? Символ? Тайное послание?
Мрачный Саша, получив ежа, просто расцвел. Втроем с Колей и Костей они пошли поить ежа молоком, Саша расспрашивал о Вере и смеялся, как ненормальный: — Какие мы еще дети, Коля! И... и... как этто хорошо, что мы дети!
- При чем тут дети... — внушительно ответил Коля. — Верка просто в вас влюблена!
А Саша стал каждые пять минут смотреть на часы: не пора ли идти к Панчиным на чай.
Елизавета Прокофьевна была в панике. Как ее ни отговаривали, она побежала к Вере, чтобы та ей все наконец объяснила. Вера, естественно, была счастлива — досталось всем, и маме, и стукачкам-сестррам, и «этому недоумку» Саше. Елизавета Прокофьевна слегла с головной болью и вышла только к чаю, то есть к тому времени, когда все опять ожидали Сашу. Когда Саша и в самом деле явился, с ней и вообще чуть не случилась истерика.
Саша вошел робко, глупо улыбаясь. Не увидев Веры, опять перепугался и молча уселся в уголке. В тот вечер гостей не было. Иван Федорович уткнулся в телевизор, сестры были серьезны и тоже — специально, что ли? — молчали. Елизавета Прокофьевна не знала, с чего начать. Ни с того ни с сего обругала московские пробки и с вызовом посмотрела на Сашу. Саша молчал, Вера все не приходила. Саша начал было лепетать что-то про необходимость расширить проезжую часть дорог, но Вика прыснула, и Саша испуганно замолк. Тут вошла Вера, спокойно поздоровалась и, торжественно усевшись у стола, вопросительно посмотрела на Сашу. Все поняли, что сейчас будет интересно.
- Получил моего ежа? — сердито спросила Вера.
- Получил, — ответил Саша, почему-то покраснев.
- Объясни немедленно, что ты об этом думаешь? Необходимо успокоить маму, да и всех остальных.
- Послушай, Вера... — забеспокоился Иван Федорович.
- Как ты можешь! — испугалась вдруг чего-то Елизавета Прокофьевна.
- Что, собственно, такого? — строго ответила дочка. — Я сегодня послала Саше ежа и хочу узнать его мнение. Итак?
- Мнение о чем?..
- О еже.
- То есть... Ты хочешь узнать... как я принял... ежа... или, лучше сказать, как я воспринял... эту присылку... ежа, то есть... в таком случае, я думаю, что... одним словом...
Он запутался, смутился и умолк.
- Не густо, — подождав секунд пять, вздохнула Вера. — Ладно, еж побоку. Но я очень рада, что могу наконец покончить со всякими накопившимися неясностями. Позволь наконец услышать от тебя лично: просишь ты моей руки или нет?
Елизавета Прокофьевна поперхнулась чаем. Саша чуть не подскочил. Иван Федорович остолбенел. Сестры с восторгом смотрели на Веру.
- Только не ври, Саша, говори правду. Из-за тебя мне тут настоящие допросы устраивают. И, может, зря. Ну!
- Твоей руки, Вера, я не просил, — вдруг оживился Саша. — Но... ты знаешь сама, как я люблю тебя и верю в тебя... Даже теперь...
- Я спросила: хочешь ты на мне жениться или нет?
- Хочу, — тихонько ответил Саша.
Все зашевелились.
- Как это? Как это? — заволновался Иван Федорович. — Так... Так нельзя, если это так, Верочка... Извини, Саша, извини, дорогой мой!.. Лиза! — обратился он к супруге за помощью. — Как это...
Елизавета Прокофьевна только замахала руками.
- Позволь, мама, я скажу? Моя судьба, можно сказать, решается. Мне очень интересно. И замечательно, что при всех... Итак, Саша. Раз у тебя такие планы, как ты собираешься составить мое счастье?
- Честно говоря, Вера, не знаю, что и ответить. Тут... Что тут ответить? Да и... надо ли?
- Что ты так смутился? Прямо задыхаешься. Передохни, соберись с силами. Воды выпей. Или вот, чаю.
- Я тебя люблю, Вера, я очень тебя люблю... и... Не шути так, пожалуйста. Я тебя очень люблю.
- Но это дело серьезное. Мы не дети, надо все взвесить... С деньгами у тебя как?
- Ну-ну-ну, Вера. Что ты! Как так.. Как так... — испуганно бормотал Иван Федорович.
- Позор! — громко прошептала Елизавета Прокофьевна.
- Во дает! — так же громко прошептала Валентина.
- В смысле, сколько у меня денег? — удивился Саша.
- Именно.
- У меня... У меня есть сто тридцать пять тысяч долларов, — пробормотал, покраснев, Саша.
- И всего-то? — удивилась Вера. — Впрочем, ничего. Если жить экономно... Работать не собираешься?
- Могу давать уроки английского... Программирование, опять же...
- Очень кстати. Это уже кое что. Собственное дело открыть не думал?.. Или, может, тебя больше привлекает карьера на государственной службе? А то вот еще депутатом Государственной думы?..
- Н-н-нет, но...
Тут Валя и Вика не выдержали — от смеха чуть не свалились под стол. Вера взглянула было на них грозно, но и сама не утерпела, истерически засмеялась, вскочила и убежала.
- Я так и знала, что чем-то таким закончится! — выговорила сквозь смех Вика. — С самого начала, с ежа...
- Ну уж нет! — вскипела вдруг Елизавета Прокофьевна и побежала за Верой. За ней убежали Валя с Викой.
- Нет, Саша, — воскликнул Панчин, — объясни мне хоть ты, как все это случилось и что все это означает, в смысле — вообще? Все-таки я ведь отец же... Потому что я ничего не понимаю... Хоть ты-то объясни!
- Я люблю Веру. Она это знает. И... давно, кажется, знает.
- Странно, странно... И очень любишь?
Саша кивнул.
- Странно... То есть, сюрприз, да... Я, конечно, не насчет финансов (хоть и ожидал, что у тебя побольше), но... Счастье дочери... наконец... Способен ли ты, так сказать, составить это... счастье-то?
Ивана Федоровича позвали.
- Подожди, ладно? Посиди, обдумай, я сейчас... — и Панчин тоже убежал.
Вера и Елизавета Прокофьевна плакали, обнявшись. Обе, похоже, были счастливы.
- Ты только посмотри на нее, Иван Федорыч, вот она вся, дурашка наша! — проговорила сквозь слезы Елизавета Прокоффьевна.
Заплаканная Вера рассмеялась, обняла и расцеловала Ивана Федоровича. Опять вернулась к маме, уткнулась в нее и снова заревела. Елизавета Прокофьевна гладила ее по головке.
- Ну, что, что ты с нами делаешь! — повторяла она, но уже радостно, будто ей стало вдруг легче дышать. — Жестокая ты девочка после этого, вот что!
- Папа! Прости меня... — рассмеялась Вера сквозь слезы. — Я гадкая!.. Взбалмошная...
- Верка! Радость моя! — воскликнул довольный банкир, целуя ее. — Так ты, что ли, любишь этого... юношу?..
- Вот еще! Терпеть не могу... этого юношу! Терпеть не могу! — опять вскипела вдруг Вера. — И если ты, папа, посмеешь еще раз... Я тебя предупреждаю! Слышите все? Я серьезно говорю!
И она действительно говорила серьезно, вся раскраснелась, глаза сверкали. Панчин испугался. Елизавета Прокофьевна стала делать ему какие-то знаки — вроде «уходи, не сейчас». Иван Федорович подумал и, в свою очередь подмигнув Елизавете Прокофьевне, сказал:
- Это все тебе самой и решать, Верок. Кстати, он еще там сидит... Может, того... Намекнуть вежливо, чтобы шел себе?..
- Нет, нет, не надо. Особенно — «вежливо намекнуть». Пойди пока к нему сам, я тоже сейчас выйду. Я хочу у этого юноши... попросить прощения. Потому что я его обидела.
- Очень обидела, — подтвердил Иван Федорович.
- Или тогда... Подождите лучше все здесь, а я пойду сначала одна, а вы — через секунду за мной, только сразу. Так лучше...
Она уже дошла до дверей, но вдруг вернулась.
- Я рассмеюсь! Я умру со смеху! — печально сообщила она. Но тут же повернулась и все-таки вышла к Саше.
- Ну, и что это такое? Как ты думаешь? — спросил Иван Федорович.
- Боюсь и сказать, — ответила Елизавета Прокофьевна. — Но, по-моему, все ясно.
- И по-моему. Ясно, как день. Любит.
- По уши втюрилась! — согласилась Валя. — Нет, и в кого, в кого!..
- Раз такая судьба... Пусть будет счастлива... — постучала по дереву Елизавета Прокофьевна.
- Судьба, ох... — вздохнул банкир. — От судьбы не уйдешь...
И все пошли на веранду. А там — опять сюрприз. Вера не только не расхохоталась, подойдя к Саше, но смущенно и робко попросила:
- Прости глупую, взбалмошную девчонку, — она взяла его за руку. — Прости за эту детскую шалость, за эту издевку над твоим добрым простодушием. Прости, что я говорила об этой нелепости... Которая... шутка, и больше ничего.
Последние слова Вера особо подчеркнула. Все уже вернулись на веранду и были поражены серьезным тоном Веры. Саша, кажется, даже не уловил смысла последних слов (о «шутке») и был просто счастлив.
- Зачем ты так говоришь, — бормотал он. — Зачем ты... просишь прощения...
А может, он все прекрасно понял, но только обрадовался. Был счастлив, что снова сможет приходить к Вере. Говорить с ней. Сидеть с ней. Гулять... Может быть, Саше для полного счастья вообще ничего больше и не требовалось. (Это-то, похоже, и почуяла смутно Елизавета Прокофьевна, этого она в Саше и боялась — она прекрасно понимала многое такое, чего словами выразить не смогла бы никогда.)
Саша светился от радости, заражая их своим неподдельным весельем. Он даже разговорился (этого с ним не было с того самого утра, когда он познакомился с Панчиными). Однажды он признался, что старается помалкивать, потому что «не имеет права унижать мысль, излагая ее». А в этот вечер — почти один только и говорил. Причем на темы серьезные, почти заумные, начал было даже философствовать. Иван Федорович и Елизавета Прокофьевна под конец вечера даже осоловели от его зауми и стали зевать. И тут Саша всех окончательно потряс, переключившись на анекдоты, от которых сам же первый и смеялся. Анекдоты и сами были неплохие, но детская радость Саши не могла оставить равнодушным никого, хохотали все. Кроме Веры. Она весь вечер молчала и только внимательно смотрела на Сашу.
- Так и смотрит, так и смотрит! — говорила потом Елизавета Прокофьевна мужу. — А скажи ей, что любит — убьет на месте!
- Что делать — судьба! — пожимал плечами банкир, это выражение ему очень понравилось. Как человека делового, его тоже многое не устраивало в сложившейся ситуации. Прежде всего — ее неясность. Но пока он решил помолчать и посмотреть... что предпримет жена.
Радостное настроение в семье Панчиных сохранялось недолго. На следующий же день Вера опять поругалась с Сашей. Потом они опять помирились. И тут же опять поссорились. Так и пошло. То Вера часами поднимала Сашу на смех, при всех обращалась с ним, как с придурком. То тащила его на речку купаться, учила играть в теннис, просиживала с ним по несколько часов в беседке, разгадывая кроссворды, просто о чем-то болтая.
И тут же — опять какая-нибудь история. Как-то приехал Щербицкий (Саши еще не было). Вера бросилась к нему, стала расспрашивать о Евгении. И тут невзначай выяснилось, что Елизавета Прокофьевна в разговоре со Щербицким тонко намекнула: не отложить ли опять немного свадьбу Вики (чтобы сыграть две свадьбы одновременно)? И не то, чтобы Щербицкий прямо об этом рассказал, он лишь довольно остроумно коснулся в беседе с Верой этой причуды ее мамы. Но Вера сразу взорвалась, на всех накричала и, между прочим, заявила, что «не намерена замещать собой ничьих любовниц». Родители испугались и вспомнили, что давно уже пора выяснить, что же там, все-таки, у Саши с этой Барашковой? Иван Федорович, впрочем, тут же стал всех — и самого себя — успокаивать: Барашкова выходит за Барыгина, и Саша тут вообще ни при чем. И никогда у него с Барашковой ничего такого не было.
А Саша продолжал блаженствовать. Конечно, и он замечал иногда что-то мрачное в Верином взгляде. Но он предпочитал верить, что все у них хорошо, и эта мрачность рассеивалась. Раз поверив, он уже не мог засомневаться. Может, и чересчур уж он был спокоен...

Ипполит (он жил тогда еще у Иволгиных), встретив однажды Сашу, не выдержал и предупредил, что Даня планирует все ему испортить. Саша не то чтобы не поверил, но как-то всерьез это не воспринял: чуть пожал плечами и предложил сменить тему.
- Сменим, сменим, — рассердился Ипполит. — Какие мы, все-таки, благородные... Тьфу!
- Да, — вспомнил Саша, — Вера прочла твою исповедь. Встретиться хотела, но...
- Дела, дела... Понимаю, как же. Да и неловко как-то... Кстати, говорят, ты сам ей всю эту галиматью вслух и читал. Сплошной бред — и слова, и сама выходка. А некоторые сопляки мне потом этой исповедью в нос тычут! Это я не про тебя, разумеется...
- Зря ты теперь отказываешься от этого... сочинения. Его главное достоинство — искренность. На Западе недавно мода была на книги, написанные умирающими от СПИДа (Ипполит поморщился). Недостатки таких книг — а их много! — компенсируются мужеством, страданием, искренностью автора. Ведь та мысль, из-за которой ты все это начал писать — это же глубочайшая мысль... Я это всё не в смысле литературной критики, я серьезно...
Ипполит даже покосился на Сашу — не притворяется ли? — но, увидев его честное лицо, только улыбнулся.
- И вот мне, такому умнице — умирать! — сказал он. — И Данька еще достает: может, говорит, из тех, кто тогда твое чтение слушал, трое-четверо раньше тебя откинутся! Типа, поторапливает. Или просто ругается. Говорит, что порядочный человек умирает молча. И что все это с моей стороны — проявление эгоизма! А с его? Извращенный, утонченно дубовый эгоизм — в чужом глазу соринку видит!.. Ты про такого Степана Глебова — не читал? Который при Петре Первом жил...
- Степана Глебова?
- Я случайно прочел. Степан Богданович Глебов, любовник Евдокии Лопухиной, первой жены Петра. На Красной площади был посажен на кол. Просидел пятнадцать часов на колу, в мороз, в шубе, и умер просто-таки просветленно, ни на кого не озлобился. Вот это — смерть! Ты, наверное, думаешь, что я так умереть не способен?
Саша смущенно пробормотал что-то. Ипполит засмеялся:
- Смутился! Как маленький! И что же вы все меня жалеете, будто я фарфоровый! Ладно, все равно забавный разговор вышел... Пожалуй, в самом деле надо поскорее умирать, а то я и сам... До свидания! — и вдруг сорвался: — Скажи, скажи сам, ну, как, по-твоему, мне лучше всего умереть?... Чтобы правильно! Давай, говори!
- Пройди мимо нас и прости нам наше счастье, — тихо сказал Саша. Ипполит заржал.
- Я так и думал! Какой-нибудь этакой нравоучительной сентенции и ждал! Ох, Сашок, ну ты и... Ладно, ладно! Чао!

Глава 6. Добро пожаловать
в высшее общество!

«Смотрины» Саши, о которых Элла сообщила Дане, действительно ожидались именно сегодня. Естественно, ничего официального — так, посиделки в узком кругу особо близких банкиру людей. Иван Федорович и Елизавета Прокофьевна так и не могли понять — нравится им Саша в качестве жениха, или нет. Да и Вера, опять же, все еще держала всех в неопределенности. Вот и решили посмотреть, как к этому молодому человеку отнесутся «друзья дома». В любом случае, рано или поздно Сашу пришлось бы «показывать». Но в итоге — перестарались, стали суетиться, разнервничались.
О том, что скоро будет «сама Белоконская», Саша услышал еще чуть ли не за три дня. Постепенно понял, что Панчины особенно боятся, какое он произведет впечатление. Еще они боялись, что Саша, по простоте душевной, не в состоянии сам догадаться, что беспокоятся они именно из-за него. Он и в самом деле сначала почти не придал значения «смотринам» — переживал в эти дни из-за Веры, которая опять вдруг стала капризной и мрачной.
Узнав, что ждут и Евгения, Саша очень обрадовался, сказал, что давно хотел его видеть. Почему-то это никому не понравилось. Вера сердито ушла и только поздно вечером, когда Саша уже прощался, отвела его в сторонку.
- Завтра приходи только вечером, когда уже соберутся эти... гости. Ты, вообще, в курсе?
Эти «смотрины» ее тоже выводили из себя. Сто раз она, наблюдая, как суетятся и волнуются папа с мамой, просто чудом сдерживалась. Саша понял, что Вера переживает. И именно из-за него (стараясь скрыть это). И вдруг сам испугался.
- Да, в курсе, — ответил он и замолчал.
- С тобой можно поговорить о чем-нибудь серьезно? Хоть раз в жизни? — рассердилась вдруг Вера.
- Прости. Я тебя слушаю... — смущенно пробормотал Саша. Вера помолчала и начала с видимым отвращением:
- Я не стала с ними спорить, без толку. Эта тошнотворная мамашина «светскость». Про отца и не говорю, что с него взять. Мама — нормальный человек. Все отлично понимает, она хорошая. Ну, а перед этой... дрянью — преклоняется! Я не про одну Белоконскую говорю: дрянная старушонка с мерзким характером, но хитрая, со связями, всех в руках держит... Фу! И смешно: мы всегда были людьми среднего круга, самого среднего, какой только может быть. Зачем же лезть в элиту и богему? И сестры туда же. Это Щербицкий всем голову заморочил. Почему ты обрадовался, что Евгений придет?
- Послушай, Вера, — сказал Саша. — Мне кажется, что ты очень боишься за меня. Что я завтра... облажаюсь... в этом обществе? Да?
- За тебя? Боюсь? — возмутилась Вера. — Вот еще! Чего это мне за тебя бояться... Да хоть совсем опозорься! Мне-то что? И что за выражения? «Облажаюсь»! Где ты нахватался?
- Это... молодежный сленг.
- Да вижу, что сленг! Пошлость! Ты, наверное, завтра такими словами и будешь говорить. Повспоминай еще: клёво, отпад, йес-с-с... Эффект произведешь! Жаль, что ты, кажется, где-то научился, как вести себя за столом. Вилкой и ножом сможешь есть, когда все на тебя будут пялиться?
- Думаю, справлюсь.
- Жаль. Вот бы я посмеялась. Разбей по крайней мере китайскую вазу в гостиной! Она жутко дорогая, пожалуйста, разбей, а? Это подарок, мамаша с ума сойдет и при всех заплачет. Махни этак рукой, как ты любишь, ударь и разбей. Специально рядом сядь.
- Наоборот, теперь постараюсь сесть подальше. Спасибо, что предупреждаешь.
- Ага, заранее боишься, что будешь руками махать. Поспорить готова, что ты на какую-нибудь возвышенную тему начнешь рассуждать. Как это будет... очаровательно!
- Я думаю, это было бы глупо... Если только не к слову...
- Слушай и запомни раз и навсегда, — не вытерпела наконец Вера. — Если ты заговоришь о чем-нибудь вроде отмены смертной казни, или об экономическом положении России, или о том, что красота спасет мир, то... я, конечно, повеселюсь, но... предупреждаю тебя заранее: не попадайся мне потом на глаза! Слышишь: я серьезно говорю! Совершенно серьезно!
Она действительно не шутила. Саше раньше не доводилось слышать таких интонаций в ее голосе.
- Ну вот, теперь обязательно «заговорю» и даже... может быть... вазу разобью. Только что ничего не боялся, а теперь всего боюсь. Срежусь...
- Тогда вообще лучше молчи. Сиди и молчи.
- Не смогу. Теперь я от страха заговорю и от страха вазу разобью. Или грохнусь на ровном месте, или еще что-нибудь такое выкину... Со мной такое уже случалось. Мне теперь это будет всю ночь сниться. Зачем ты об этом заговорила?!
Вера мрачно на него посмотрела.
- Знаешь, я лучше завтра совсем не приду! — решил Саша. — Закошу под больного!
Вера совсем рассвирепела:
- Господи! Нет, ну вы видели?! Он не придет! Это же все нарочно для него... Что за удовольствие иметь дело с таким... с таким... — она во-время смутилась, — бестолковым человеком, как ты!
- Приду, приду! — испугался Саша. — И честное слово, просижу весь вечер молча. Решено.
- Прекрасно сделаешь. Ты вот сейчас еще сказал «закошу под больного»: откуда у тебя все эти выражения? Специально меня дразнишь, да?
- Виноват. Это тоже... молодежное слово, не буду. Я отлично понимаю, что ты... за меня боишься... Да не сердись же! Я ужасно рад этому. Ты не поверишь, как я теперь боюсь и — как радуюсь твоим словам. Но весь этот страх, клянусь, все это мелочь и вздор. Ей-богу, Вера! А радость от этого нашего разговора останется. Я просто счастлив, что ты такой ребенок, такой хороший и добрый ребенок! Какой ты можешь быть прекрасной, Вера!
Вера совсем уж было собралась рассердиться, но вдруг, неожиданно для себя самой, сказала тихо и искренне:
- Ты же припомнишь мне когда-нибудь этот наш разговор... Что я от тебя чего-то требую... И грубо так... Когда-нибудь... потом?
- Никогда! Ну что ты опять... смутилась? Снова сердито смотришь! Ты слишком мрачно стала иногда смотреть на меня, Вера. Раньше такого не было. — Саша задумался. — Я знаю, почему...
- Замолчи!
- Лучше сказать. Я давно хотел сказать. Я уже сказал, но... этого мало. Ты мне не поверила. Между нами все-таки стоит... одно существо...
- Молчи, молчи, молчи! — Вера крепко схватила Сашу за руку, с ужасом посмотрела на него. Кто-то позвал ее, она не оглядываясь убежала.

Сашу всю ночь трясло. Это продолжалось уже несколько ночей подряд. В этот раз, в полубреду, ему пришла в голову мысль: а что, если завтра, при всех, с ним случится припадок? И он холодел от страха. Всю ночь он представлял себя в каком-то удивительном, невиданном обществе, среди каких-то странных людей. Главное, что он что-то объяснял им. Знал, что надо помалкивать, но все время говорил, убеждал в чем-то. Евгений и Ипполит тоже были там и оказались друзьями.
Утром Саша проснулся немного удивленный, с головной болью и со спутанными мыслями. Ему почему-то ужасно захотелось увидеть Барыгина. Серьезно с ним поговорить; о чем именно, он и сам не знал. Потом Саша совсем уж было решил пойти зачем-то к Ипполиту. В душе у него творилось что-то странное. Даже все, что в этот день начало случаться — с утра пораньше — производило на него хотя, конечно, и очень сильное, но какое-то... незавершенное, что ли, впечатление.
Сначала явился Лебедев — довольно рано, в начале десятого, но уже хорошо подвыпивший. Как ни был Саша погружен в свои проблемы, он заметил — Лебедев последние дни стал вести себя гадко. Ходил по участку в нижнем белье, начинал вдруг орать на Любу (она даже прибегала на него пожаловаться — вся заплаканная). Войдя теперь (без рубашки, в мешковатых засаленных джинсах) к Саше, Лебедев запричитал, стуча себя кулаком по дряблой груди:
- Получил возмездие за свою измену и подлость... Пощечину получил!
- Пощечину? От кого?.. С утра пораньше?..
- С утра? — он ухмыльнулся. — Какая разница, когда... Даже если в прямом смысле... Но я в переносном смысле получил!
Он плюхнулся в кресло и заговорил. Говорил он полчаса, и в итоге Саша узнал очень много неожиданного. Лебедев, обиженный на Сашу за его «скрытность» в личной жизни, стал звонить Панчиным и оставлять на автоответчике мерзкие сообщения. Был он, как выяснилось, в курсе всего, происходившего вокруг (общался, оказывается, и с Барыгиным, и с Надей, и с Эллой, и чуть ли не с самой Верой). Сегодня утром отправился лично встретиться с Елизаветой Прокофьевной. Чтобы передать ей важную новость. Но не успел Лебедев рот раскрыть, как был выставлен за ворота и чуть ли не избит охранником. А на письмо, которое принес ей Лебедев, Панчина даже смотреть не захотела.
- Какое письмо?
- А разве я еще не сказал?... Хе-хе-хе! Я одно такое письмецо перехватил...
- От кого? Кому?
- От Веры, кое-кому... — противно подмигнул Лебедев.
- К вам попало письмо Веры? Да как вы можете! Это же... чужое письмо! — возмутился Саша. — Вы с ума сошли!
- Не совсем, — зло ответил Лебедев. — Правда, сначала я хотел это письмо вам отдать. Чтобы услужить, так сказать... Но решил, что услужить матери — важнее... Так чуть не убили, блин! Еще б чуть-чуть, и морду набили бы. А письмо обратно швырнула. Правда, хотела было оставить, я заметил, но раздумала. Обиделась, тоже мне... Все стали такие правильные!
- И где теперь письмо?
- Да вот.
Саша взял в руки записку Веры Дане. Ту самую, которую Даня этим же утром, спустя два часа, гордо покажет сестре. Лебедев умудрился выкрасть ее у Любы, которая по просьбе Веры стала у той почтальоном — без всякой задней мысли.
- Это письмо не может оставаться у вас
- Конечно, конечно! Берите! — с жаром подхватил Лебедев. — Вам, собственно, и принес! Я теперь опять на вас работаю, весь ваш, с головы до сердца, после мимолетной измены, так сказать!..
- Эту записку нужно немедленно передать, — засуетился Саша, — я передам.
- А может лучше, ваше благородие, сначала... того-с? — и Лебедев, корча рожи и подмигивая, стал изображать что-то пальцами.
- Что-что? — не поверил Саша.
- Да прочесть, прочесть сначала, — объяснил вдруг совершенно спокойно Лебедев.
Саша вскочил в такой ярости, что Лебедев бросился наутек. Но, добежав до двери, опять с интересом остановился.
- Эх, Лебедев! Это уже последняя стадия. Гнуснее стать уже нельзя... — вздохнул Саша.
Лебедев повеселел.
- Гад я, сволочь!.. — вернулся он к Саше, опять со слезами колотя себя в грудь
- Ведь это просто скотство...
- Именно, именно скотство. Точнее не скажешь!
- Разве можно так поступать? Зачем нужно было пугать такую замечательную, добрую женщину анонимными звонками? Почему, наконец, Вера не имеет права писать, кому захочет? Ради чего вы всем этим шпионством занялись?..
- Интересно ведь. Ну и... хотел, так сказать, приносить пользу! — бормотал Лебедев; от него ужасно несло перегаром. — Теперь снова весь ваш, Александр!
- И к Елизавете Прокофьевне явились вы уже... в таком состоянии? — с отвращением поинтересовался Саша.
- Нет! Я потом еще выпил! После унижения, так сказать... Залил...
- Ох, Лебедев, уйдите, пожалуйста...
Просить пришлось несколько раз. Совсем уж было выйдя, он опять на цыпочках вернулся и снова стал руками делать знаки, показывая, как вскрывают письмо. Вслух повторить свой намек он все-таки не решился и вышел, тихо и ласково улыбаясь.
Главным, что понял в итоге Саша, было то, что Вера из-за чего-то («ревность?») мучилась, переживала, тревожилась. Эта неопытная, но решительная и гордая девчонка затеяла что-то непонятное. Саша был испуган и долго не мог решить, что делать. Надо было срочно что-то предпринимать, он это чувствовал. Но что? Он еще раз посмотрел на письмо. В Вере он как-раз не сомневался. Он верил ей. А вот Дане — не верил совершенно. Собрался было сам отнести Дане письмо, но передумал. Очень кстати зашел Коля, и Саша уговорил его передать записку Дане, ничего не объясняя. Или вообще подкинуть незаметно. Даня в итоге так и не узнал, что записка, которую он целовал, прошла этим утром через столько рук. Вернувшись домой, Саша успокоил заплаканную Любу, перерывшую весь дом в поисках потерянного письма — в какой ужас она пришла, когда узнала, что его украл отец!..

Расстроенный Саша так изнервничался, что когда часа через два услышал об инсульте генерала, не сразу даже понял, что случилось. Но это и привело его в чувство — он забыл обо всем остальном. Саша просидел у Иволгиных почти до самого вечера. Толку от него было мало. Но есть люди, которых почему-то приятно видеть рядом в тяжелую минуту. Коля постоянно плакал, но при этом успевал всем помочь, встречал скорую, собирал маму в больницу. Генерал был жив, но так и не пришел в себя. Элла и Нина Александровна поехали с ним в госпиталь. Даня тоже был потрясен, но ехать не захотел. В бессвязном разговоре с Сашей сказал только что-то вроде: «Такое несчастье и, как нарочно, в такое время!» и Саша, пожалуй, понял, про какое «такое» время Даня говорит. К вечеру прибежал проспавшийся Лебедев. Он тут же помчался в больницу, пытался проникнуть к генералу, врал, что он его родной брат и плакал — кажется, по-настоящему. Лебедев приставал к Нине Александровне, убеждал ее, что в случившемся он один виноват («я, только я... просто было интересно...») и что «усопший» (так он почему-то упорно называл еще живого генерала) был гениальнейший человек! Он так настаивал на его гениальности, будто от этого могла быть теперь хоть какая-нибудь польза. Нина Александровна, видя слезы Лебедева, сказала ему, наконец, без упрека, чуть ли не с лаской: «Ну, Бог с вами, ну, не плачьте, ну, Бог вас простит!» Лебедев был до того поражен, что остался ночевать в госпитале и провел там с Ниной Александровной все оставшиеся до смерти генерала дни. Домой к Иволгиным два раза звонила взволнованная Елизавета Прокофьевна. Когда вечером Саша приехал к Панчиным (все гости уже собрались), Елизавета Прокофьевна первым делом бросилась расспрашивать его о больном. И совершенно не смущаясь, отвечала любопытной Белоконской, кто заболел и кто такая Нина Александровна. Саше это очень понравилось. Сам он, беседуя с Елизаветой Прокофьевной, был спокоен и не только не «упал на ровном месте», как боялся накануне, но, похоже, произвел на всех приятное впечатление. Так, по крайней мере, вспоминали потом Вика и Валя.

Сам Саша, усевшись и осмотревшись, понял вдруг, что собравшиеся у Панчиных ничуть не напоминают кошмар, снившийся ему накануне.
Впервые он увидел краешек «российской элиты». Давно уже хотел он проникнуть в этот круг и понять, что они за люди (у него были даже кое-какие свои планы по их поводу). Первое впечатление Саши было превосходным. Ему показалось, что люди эти просто созданы, чтобы быть вместе. Что у Панчиных никакой не званый вечер, что это очень близкие друзья, что и он сам — их старый друг и единомышленник, вернувшийся после недолгой разлуки. Обаяние этих людей, их простота и чистосердечие поразили его. Ему и в голову не могло прийти, что, возможно, все это чистосердечие и благородство, остроумие и достоинство — лишь искусная подделка. В большинстве своем гости были довольно пустыми людьми, самодовольно не подозревавшими, что кажутся лучше, чем есть на самом деле. Они просто привыкли производить хорошее впечатление. Но такой мысли Саша, попав под их обаяние, даже допустить не мог. Он видел, например, что пожилой академик-финансист, по возрасту годящийся ему в деды, прерывает свой разговор, чтобы выслушать его, такого молодого и неопытного, и не только выслушивает его, но, видимо, ценит его мнение, так ласков с ним, так искренне добродушен, хотя они видятся в первый раз. Возможно, именно этой вежливостью Саша и был очарован в первую очередь. А возможно, он просто видел то, что давно мечтал увидеть.
На самом-то деле все эти люди, — конечно, «друзья дома», давние знакомые — не были такими уж друзьями. Некоторые проосто ненавидели друг друга. Старуха Белоконская всю жизнь презирала жену академика-финансиста, а та, в свою очередь, терпеть не могла Елизавету Прокофьевну. Финансист этот почему-то уже не один десяток лет покровительствовал Панчиным и был до того велик в глазах Ивана Федоровича, что тот ничего, кроме благоговения и страха, в его присутствии ощущать не мог, просто запрезирал бы себя, если б хоть на минутку взглянул на него, как на обычного человека или приятеля, а не как на Финансовое Божество. Некоторые из пришедших не общались по несколько лет и не испытывали друг к другу ничего, кроме равнодушия (а то и отвращения). Теперь они встретились так, будто виделись только вчера, в приятной дружеской компании.
Впрочем, гостей в этот раз было немного.
Кроме Белоконской и академика-финансиста, действительно важного государственного деятеля, с женой, бывал у Панчиных в гостях (и сегодня пришел) один молчаливый генерал, непосредственный начальник Ивана Федоровича во времена их совместной работы в аппарате ЦК КПСС. С тех самых пор простодушный (или хитрый) Иван Федорович привык открыто называть его своим покровителем. Сейчас генерал возглавлял совет директоров крупнейшей полугосударственной компании, пользовавшейся иногда услугами Панчинского банка. Благодетелем Ивана Федоровича сам он себя никогда не считал. Настолько не считал, что, с удовольствием принимая все знаки внимания, мог не задумываясь перекинуть, появись смысл, деньги своей компании из панчинского банка в какой-нибудь другой.
Пришел еще один крупный бизнесмен, крепкий, холеный, пышущий здоровьем весельчак, слывший демократом и человеком ироничным (это ему очень шло), но прикидывающийся английским аристократом (любил, например, непрожаренное мясо, держал собственных лошадей и т.п.). То был народный депутат и большой друг академика-финансиста.
Из гостей помоложе (примерно сверстников Щербицкого и Евгения), но почти таких же уважаемых, как финансист, генерал и депутат, был известный телеобозреватель. Сергей Владиславович проработал много лет «нашим специальным корреспондентом в Западной Европе», удивительно интересно рассказывал забавные истории из жизни и в свои сорок пять оставался красавцем (о его заграничных любовных похождениях до сих пор ходили легенды).
Были, наконец, и гости «третьего сорта» (те, кого Панчины скромно относили примерно к одному с собой уровню). Панчины любили «разбавлять» такими людьми «высшее общество», вроде сегодняшнего; так, для разнообразия. А возможно, и намекая — вот, мол, смотрите, мы знаем свое место... Таких гостей сегодня было двое. Первый — приятель Щербицкого, молчаливый и скромный директор одного большого ресторана. Второй — знаменитый клипмейкер, рекламные ролики которого шли по всем каналам. На заре «перестройки» он снял видеоклип какого-то вокально-инструментального ансамбля в стиле «русский хэви метал». Клип три недели продержался в национальном хит-параде США и дошел до престижного 74-го места. Еще клипмейкер любил говорить всем, что был приятелем знаменитого, но недавно умершего рок-кумира.
Эту-то компанию Саша и принял за российскую элиту. Впрочем, сегодня все они были, как нарочно, в самом благодушном настроении. Все понимали, что оказывают своим посещением великую честь Панчиным. Саша о таких тонкостях, естественно, и не подозревал. Телеобозреватель, милый, остроумный человек, вообще был убежден, что он — солнце, взошедшее в эту ночь в доме Панчиных. Он считал их бесконечно ниже себя и потому был удивительно мил, развязен и дружелюбен с хозяевами. Он знал, что опять придется рассказывать что-нибудь интересное, и уже готовился к этому — но, впрочем, даже с некоторым увлечением. Саша, выслушав потом этот рассказ, понял, что никогда не слышал ничего более веселого, остроумного и, в то же время, наивного, почти трогательного. Если бы он только знал, как этот рассказ стар, изношен, заучен наизусть, как он всем уже надоел. И только у невинных Панчиных снова сошел за экспромт: за внезапное, искреннее и блестящее воспоминание блестящего и прекрасного человека! Даже клипмейкер, хотя и вел себя любезно и скромно, считал, похоже, что своим посещением делает честь этому дому. Всего этого Саша, естественно, не заметил.
Вера в этот вечер была удивительно хороша собой (впрочем, Валя и Вика тоже постарались) и долго болтала о чем-то с Евгением. Тот был чуть более солиден, чем обычно — может быть, из-за присутствия столь важных гостей. А возможно, недавняя смерть дяди все-еще требовала от него некоторой внешней невеселости. Впрочем, Евгений совершенно спокойно, даже с некоторой гордостью говорил о его самоубийстве, чем вызвал явное одобрение со стороны Белоконской и порадовал Панчину, которая смогла хоть из-за этого больше не напрягаться.
Саша заметил, что Вера раза два на него внимательно посмотрела и, кажется, осталась довольна. Постепенно он стал ощущать, что счастлив. Все подозрения, возникшие после разговора с Лебедевым, показались ему теперь просто смешными (хотя еще и до этого он убедил себя, что эти подозрения — бред). Говорил Саша мало, только когда к нему обращались с вопросами, и наконец совсем замолчал. Сидел и слушал, наслаждаясь происходящим. Но понемногу в нем просыпалось что-то вроде вдохновения, желания поделиться своими переживаниями... Заговорил он случайно, отвечая на какой-то вопрос, сам не подозревая, чем все закончится.

Глава 7. Счастье, Родина, позор

Саша любовался Верой, которая беседовала с Евгением и телевизионщиком, когда бизнесмен-депутат упомянул вдруг в разговоре с академиком-финансистом Павлищева. Саша быстро оглянулся.
Речь шла о событиях в провинции, о каких-то беспорядках, перекрытых пикетчиками автомагистралях. Депутат, видно, острил, академик смеялся. Депутат неторопливо и мелодично, как-то странно растягивая слова (такая уж была у него манера говорить), рассказывал, почему из за этих беспорядков вынужден был за полцены продать свою долю в одном местном довольно прибыльном руднике, продолжая, в то же время, вкладывать большие деньги в развитие других, убыточных. В эти же игры и примерно там же пришлось играть несколько лет назад и Павлищеву.
- Между прочим... Альберт Петрович хорошо знал Павлищева... — услышал Саша шепот Панчина, заметившего его интерес к разговору. — Александр — воспитанник Павлищева, — объяснил Панчин, встретив взгляд Альберта Петровича. — Павлищев помогал ему после смерти его роддителей.
- О-чень при-ятно, — растягивая слова, улыбнулся тот. — И между прочим, Александр, я вас помню. Сразу узнал. Вы внешне не очень изменились, хотя я вас видел только ребенком — лет десять вам было, или одиннадцать. Что-то запоминающееся в лице...
- Вы видели меня маленького? — невероятно удивился Саша.
- Очень давно, — улыбнулся Альберт Петрович. — Однажды мы с Колей, Павлищевым, вместе заезжали в интернат, где вы тогда были, тот, под Ярославлем — не помните? О-чень может быть, что не поммните... Вы были тогда... странная болезнь... я был поражен...
- Ничего не помню! — с жаром подтвердил Саша.
Еще несколько слов (Альберт Петрович говорил спокойно, Саша все больше волновался), и оказалось, что две воспитательницы из этого интерната запомнились и Саше, и Альберту Петровичу. Одна брала строгостью, -Альберт Петрович даже успел поругаться с ней, запрещая избивать ребенка. Другая, Наталья Никитишна — лаской. По слухам, им обеим после смерти Павлищева остались кое-какие деньги. Альберт Петрович тоже, как и все, не мог объяснить, почему Павлищев так заботился о маленьком Саше.
Саша слушал, затаив дыхание. Он заявил, что никогда не простит себе, что уже шесть месяцев в России, а так и не выбрался навестить своих воспитательниц. «Я часто вспоминал о них, обо всех, но вечно дела, дела... Но теперь — даю честное слово... Обязательно... И первым делом — именно в этот интернат заеду... Неужели вы помните Наталью Никитишну? Какая прекрасная, какая святая душа! Но и Марья Гавриловна... у вас, кажется, не совсем верное осталось о ней представление! Она была строгая, да, но... разве можно было не потерять терпение... с таким идиотом, каким я тогда был, — Саша засмеялся. — Ведь я был тогда полным идиотом, вы не пооверите... — он засмеялся опять. — Впрочем... впрочем, вы сами меня тогда виидели... Как же это я вас не помню, скажите, пожалуйста? Так вы... ах, боже мой, неужели вы близкий друг Николая Андреевича?»
- Было, было дело, — улыбнулся Альберт Петрович, разглядывая Сашу.
- Ох, вы не подумайте, я не к тому, что сомневаюсь... — Саша засмеялся. — Я нисколько не сомневаюсь. Но ведь покойнный Николай Андреич Павлищев был такой превосходный человек! Человек огромной души! Поверьте!
По замечанию Вики, высказанному на следующий день, Саша в эти минуты не то, чтобы задыхался — уже просто «захлебывался» в собственных эмоциях.
- А почему, — рассмеялся Альберт Петрович, — почему же я не могу быть другом человеку о-гром-ной души, как вы выражаетесь?..
- Ох, простите, ради бога! — еще сильнее разволновался Саша. — Я... я опять сказал глупость, но... так и должно было быть, потому что я... я... я, впрочем, опять что-то не то говорю! Что, собственно, я, по сравнению с таким великодушнейшим человеком — потому что ведь, ей-богу, он был великодушнейшим человеком, не правда ли? Не правда ли?
Саша уже весь дрожал. Почему он вдруг так встревожился, почему совершенно ни с того ни с сего пришел в такой умильный, несоразмерный теме разговора восторг — понять было трудно. Такое уж охватило его настроение. Он ощутил вдруг чувство глубокой и искренней благодарности, благодарности вообще, не к кому-то конкретному, ко всем — и к Альберту Петровичу, и к остальным гостям. Слишком уж он «рассчастливился». И на него, наконец, стали обращать внимание. Альберт Петрович стал внимательно всматриваться в Сашино лицо, стал разглядывать Сашу и академик-финансист, Белоконская сердито взглянула на Сашу и сжала губы. Телеобозреватель, Евгений, Щербицкий, сестры — все замолчали и слушали. Вера встревожилась, Елизавета Прокофьевна испугалась. Чудачки! Вначале они же сами и решили, что Саше лучше весь вечер помалкивать. Потом стали переживать, что он сидит в углу, как дурак, и молчит. Но стоило Саше заговорить, они перепугались окончательно.
- Что превосходнейший человек — вы правы, — уже не улыбаясь произнес Альберт Петрович. — Да, да... Это был прекрасный человек! Прекрасный и достойный, — прибавил он, помолчав. — Достойный даже, можно сказать, всякого уважения, — прибавил он еще внушительнее после третьей остановки. — И... и очень даже приятно видеть с вашей стороны...
- Не с этим ли Павлищевым история была какая-то... странная? То ли с ЦРУ, то ли с «Мосад»... Точно не помню, но все тогда что-то рассказывали, — произнес, как бы вспоминая, старичок-финаансист.
- С «Интеллиджент Сервис», — кивнул Альберт Петрович. — И что ему было надо? Достойнейший человек, уважаемый... Чуть ли не член совета безопасности при президенте. И вдруг бросает службу, бросает все и эмигрирует! Принимает американское гражданство, открыто, с восторгом каким-то. Очень кстати умер...
- Павлищев... Павлищев эмигрировал? Не может быть! — в ужасе воскликнул Саша. Он не мог в это поверить.
- Что значит «не может быть»?! — даже опешил Альберт Петрович. — Здесь люди осведомленные. Впрочем, вы так цените покойного... Действительно, человек был искреннейший. Этим, думаю, пройдохи из «Интеллиджент Сервис» и воспользовались. Но вы меня спросите, сколько хлопот и возни было потом по этому делу... Представьте наглость, — обратился он вдруг к академику, — они уже после смерти Павлищева попыталисьь перевести несколько его счетов куда-то налево (а там контрольный пакет парочки ого-го каких предприятий был)! Мне пришлось тогда прибегнуть к очень крутым мерам... Чтобы кое-кого вразумить... Потому что мастера своего дела! У-ди-вительные! Но я быстренько поехал к Степану Васильевичу...
- Эмигрировал! Ужас!.. — Саша даже затряс головой, будто пытаясь избавиться от этой кошмарной мысли.
- Увы! Но, в сущности, все это, собственно говоря, пустяки... Прошлым летом, — обратился он опять к академику, — супруга министра Чехонина, тоже, говорят, когда была в командировке за границей, вдруг бросилась просить политического убежища. Наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся этим... пронырам... Особенно за границей.
- Это все от нашей, я думаю... усталости, — авторитетно промямлил старик. — Ну и вербуют они профессионально, изящно.... И напугать умеют. Меня тоже еще в шестьдесят четвертом, в Вене, напугали, уверяю вас. Только я не поддался и сбежал от них, ха-ха!
- А я слышала, что ты тогда, дружок, с молоденькой атташе по культуре из Вены в Париж сбежал. А вовсе не от ЦРУ-шников, — усмехнулась Белоконская.
- От них, от них! — засмеялся академик. — Вы, кажется, очень патриотичны, теперь это так редко бывает среди молодежи, — ласково обратился он к Саше, слушавшему раскрыв рот и все еще пораженному. Старика, похоже, Саша очень заинтересовал.
- Павлищев был светлый ум и русский человек, русский до мозга костей, — произнес вдруг Саша, — как же он мог решииться принять западные ценности. Западная цивилизация — это тупик в развитии человечества. Это путь к погибели! — воскликнул он вдруг, гневно обводя взгляддом присутствующих.
- Ну, это вы чересчур... — пробормотал академик и с удивлением посмотрел на Ивана Федоровича.
- Как это тупик?.. — повернулся к Саше Альберт Петрович. — Ничего себе тупик!
- Духовный тупик! — взволнованно и, пожалуй, чуть резче, чем следовало заговорил Саша. — Западный способ мышления еще хуже нашего тупого коммунистического атеизма! Атеизм — он, по крайней мере, честен, ничего не проповедует, вернее, проповедует ничто. А все тамошние религии — они ведь делают вид, что указывают путь. Все эти телепроповедники, кришнаиты... Но это же путь в обратную сторону! Путь в ад! Они не верят, что без всемирной государственной власти на земле может быть порядок. Западная цивилизация уже не отличает себя от государства. Мировая бюрократия захватила землю. Они бомбят непокорных. Они используют ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство. С помощью средств массовой информации они играют самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народов, все, все готовы отдать за деньги, за низкую земную власть. И это еще со времен Западной Римской империи, всемирной власти Ватикана. И это не тупик?! Как тут было не возникнуть атеизму? Атеизм, материализм, марксизм отсюда пошел — как протест против католичества! Они сами себе не верили! Все эти социализмы, фашизмы — это порождение их лжи и духовного бессилия! Атеизм! У нас не верует только тоненькая прослойка, как сказал Евгений, отморозки всякие. Да, да, не удивляйтесь! Остальные, пусть во что попало, но веруют — в то, что Бога нет, или в то, что есть, в то, что коммунизм лучше капитализма, или наоборот, или просто в астрологию, или, наоборот, в науку, или в сглаз, или в жидо-масонский заговор, во что угодно — но веруют! А там на Западе уже никто ни во что не верит!
Саша остановился перевести дух. Он говорил ужасно быстро, побледнел, задыхался. Все переглядывались. Наконец академик-финансист откровенно рассмеялся. Телеобозреватель надел очки и стал разглядывать Сашу профессионально — пытаясь его классифицировать. Клипмейкер с интересом выполз из угла и пересел поближе.
- Вы очень пре-у-вели-чиваете, — протянул Альберт Петрович скучающим голосом. — На Западе тоже есть достойные люди, ве-ли-ко-лепные люди!
- Я и не говорю об отдельных людях. Я об обществе потребления в целом говорю, о западной цивилизации вообще.
- Согласен, но все это известно, избито, истаскано доморощенными философами, Маркузе всякими...
- Нет, нет! Это не философия, вы ошибаетесь! Это имеет гораздо большее отношение к нашей жизни, чем вы думаете. В том-то и беда, что мы не понимаем, что это никакая не философия! Ведь и социализм — западное порождение! Он тоже, как и его брат атеизм, родился из отчаяния, как нравственный протест против католичества, чтобы заменить утерянную нравственную власть религии, чтоб утолить духовную жажду человечества и спасти его — но не Христом, а насилием! Это свобода через насилие, это объединение через меч и кровь! «Не смей верить в Бога, не смей владеть собственностью, не смей иметь свою точку зрения, мы придем к победе коммунистического труда, лес рубят — щепки летят!» И не думайте, что это для нас уже прошлое. О, нам нужен отпор, и скорей, скорей! Надо, чтобы воссияла в отпор Западу наша вера, которую мы сохранили и которой они и не знали! Не рабски попадаясь на крючок ЦРУ-шникам и голливудским магнатам, а нашу русскую культуру им неся, мы должны теперь стать перед ними, и пусть не говорят у нас, что пропаганда их действенна...
- Но позвольте же, позвольте, — забеспокоился Альберт Петрович, озираясь и явно начиная побаиваться Саши. — Все ваши мысли, конечно, похвальны и полны патриотизма, но все это в высшей степени преувеличено и... даже... ну их, эти темы...
- Нет, не преувеличено, а, скорей, преуменьшено. Очень преуменьшено. Потому что я даже не в состоянии выразить всё...
- По-зволь-те же!
Саша замолчал, продолжая горящим взглядом смотреть на Альберта Петровича.
- Мне кажется, что вас слишком уж поразила эмиграция вашего спонсора, — ласково заметил старичок. — Вы перевозбужждены... И поговорить на все эти темы, я думаю, не с кем было. Если вы пообщаетесь побольше с людьми (а я надеюсь, вам все будут рады как замечательному молодому человеку), то, конечно, сбавите ваш пафос и увидите, что все гораздо проще... и к тому же такие редкие случаи... происходят, по-моему, от пресыщения жизнью, или от... скуки, что ли...
- Именно, именно! — воскликнул Саша. — Великолепно сказано! Именно от скуки! Но не от пресыщения, а, наоборот, от жажды... В этом вы ошиблись! И не просто от жажды, а от жажды патологической, воспаленной! И не думайте, что эмиграция Павлищева это — так, забавный эпизод. Извините меня, надо уметь предчувствовать! Наши как доберутся до берега, как уверуют, что это берег, то уж так ему обрадуются, что немедленно доходят до следующего моря — отчего это? Вы вот посмеиваетесь над Павллищевым — а зря! Не мы одни, весь Запад балдеет от русской страстности: у нас, если эмигрирует, то дерьмом свою родину поливает, если в Бога поверит, то в какую-нибудь жуткую секту уйдет, если атеистом станет, то будет кричать, что верующих надо расстреливать! Почему, почему сразу в крайности? Не знаете? Потому что он отечество нашел, которое всю жизнь не замечал, и обрадовался. Берег, землю нашел и бросился ее целовать! Не только из тщеславия русские становятся атеистами да религиозными фанатиками. От духовной муки, от духовной жажды, от тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую верить перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом русскому человеку стать легче, чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а обязательно начинают верить в атеизм, как в новую веру. Верят в безверие! Такая вот жажда! «Кто собственного дома не имеет, тот и веры не имеет». Это не я сказал, это один попутчик в поезде сказал, челнок, бывший секретарь заводского парткома. Он, правда, не так выразился, он сказал: «Кто от родной земли отказался, тот и от Бога своего отказался». Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в астрологию, шаманство, дианетику всякую пускаются... Да и чем, собственно, это шаманство хуже, чем нацизм, баптизм, атеизм? Может, даже, еще и посерьезнее! Вот до чего тоска доходит!.. Откройте измученным спутникам Колумба берег Нового Света, откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это скрытое от него в земле сокровище! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и его воскресение, может быть, одной только русской мыслью, русской верой, и увидите, какой могучий и правдивый, мудрый и кроткий исполин вырастет перед изумленным миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас только насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по самим себе, без варварства. И это до сих пор, и чем дальше, тем больше!..
Но тут речь оратора неожиданно прервалась.
Эта страстная лекция, этот поток восторженных, неуместных рассуждений всех уже давно перепугали. Было в поведении так внезапно и без видимых причин возбудившегося Саши что-то необычное. Те, кто уже знал Сашу получше, с опаской (кое-кто еще и со стыдом) наблюдали за его выходкой — так это не сочеталось с его обычной робостью, сдержанностью, с его тонким чутьем на фальшь или бестактность. Рассказ о Павлищеве вызвать всего этого явно не мог. Дамы смотрели на него как на ненормального. Белоконская призналась потом даже, что чуть было не ушла. Остальные растерянно молчали, поглядывая друг на друга.
Впрочем, прекратить весь этот скандал ничего не стоило. К этому, похоже, уже и шло. Спохватившийся раньше остальных Панчин уже несколько раз пытался остановить Сашу. Иван Федорович был почти уверен, что это какое-то проявление Сашиной болезни, он уже стал подбираться к нему поближе, чтобы дружески, деликатно вывести и уложить... Но все получилось иначе.
Вначале, только войдя в комнату, Саша специально сел подальше от китайской вазы, которой так напугала его Вера. Трудно поверить, но после вчерашних слов Веры им овладело удивительное и невероятное предчувствие, что он обязательно и именно завтра разобьет вазу — что бы ни делать, как бы этого ни избегать. Потом другие сильные, светлые впечатления от гостей захватили и отвлекли его, о своем предчувствии он забыл. Когда Саша услышал о Павлищеве и Иван Федорович подвел его к Альберту Петровичу, он пересел поближе и оказался в кресле возле огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на особом возвышении, почти рядом с его локтем, чуть-чуть позади.
Говоря о «кротком русском исполине» он встал с места, неосторожно махнул рукой, как-то двинул плечом — и... Все вскрикнули! Ваза покачнулась, сначала как бы нерешительно: не упасть ли на голову кому-нибудь из старичков, но вдруг наклонилась в противоположную сторону, в сторону еле успевшего отскочить испуганного клипмейкера, и рухнула на пол. Гром, крик, драгоценные осколки, разлетевшиеся по полу, испуг, изумление!.. А что было с Сашей! Описать это невозможно. Но одно странное ощущение мгновенно поразило его, поднявшись над стыдом, страхом, огорчением — ощущение сбывшегося пророчества. Почему так потрясла его эта мысль, Саша не понимал и сам — он только чувствовал, насколько поражен этим, и замер в испуге, чуть ли не мистическом. Еще мгновение, и все перед ним как будто расширилось, вместо ужаса — свет, радость, восторг. У него перехватило дыхание, и...
Но это мгновение прошло. Слава богу, это было что-то другое. Саша перевел дух и осмотрелся.
Он долго не мог понять, что за суматоха вокруг. То есть, все прекрасно видел и понимал, но наблюдал за происходящим как бы со стороны, как сказочный невидимка, который пробрался в комнату и следит за посторонними, но интересными людьми. Он видел, как убирали осколки, слышал быстрые разговоры, видел бледную Веру, странно на него смотревшую, очень странно: в ее глазах не было и следа ненависти или гнева. Она смотрела на него испуганным, но таким симпатичным взглядом! Таким милым и симпатичным!.. Наконец он со странным изумлением увидел, что все уселись и смеются, будто ничего и не случилось. Еще немного, и смех усилился: смеялись уже глядя на него, — он все еще не мог пошевелиться, — но смеялись дружески, весело. Кто-то обратился к нему, потом еще кто-то, и все так ласково. Елизавета Прокофьевна смеясь говорила что-то очень, очень доброе. Вдруг он почувствовал, что Иван Федорович дружески треплет его по плечу. Альберт Петрович тоже смеялся. Но еще лучше, еще симпатичнее был академик-финансист. Он взял Сашу за руку и, слегка пожимая, слегка ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривал его опомниться, точно маленького испуганного мальчика, — это так понравилось Саше! — и наконец усадил его рядом. Саша с наслаждением вглядывался в его лицо и все еще не в силах был заговорить, — ему не хватало воздуха. Лицо старика ему так нравилось.
- Как? — пробормотал он наконец. — Вы прощаете меня, в самом деле. И... вы, Елизавета Прокофьевна.
Все опять засмеялись, у Саши выступили на глазах слезы. Он не верил себе, он был потрясен.
- Конечно, ваза была прекрасная. Я помню ее уже лет пятнадцать, да... пятнадцать... — произнес было Альберт Петрович.
- Ну, тоже мне несчастье! И человеку конец приходит, а тут из-за глиняного горшка! — громко сказала Елизавета Прокофьевна. — Неужели ты так испугался, Саша? — даже немного робко спросила она. — Что ты, голубчик, что ты. Пугаешь ты меня, в самом деле.
- И за все прощаете? — снова вскочил было Саша, но старик потянул его за руку и опять усадил — не отпускал.
- Так я вас никого не оскорбил? Вы не поверите, как я счастлив. Но так и должно быть! Разве мог я кого-нибудь здесь оскорбить? Я оскорбил бы вас, если бы так подумал.
- Успокойтесь, мой друг, это — преувеличение. И вам не за что так благодарить. Мило, конечно, но уж чересчур...
- Я вас не благодарю, я только... любуюсь вами, и счастлив, глядя на вас. Может быть, я говорю глупо, но мне нужно сказать, нужно объяснить... иначе я сам себя уважать не буду.
Саша говорил резко, неуверенно, возбужденно. Похоже было, что даже произносит он не всегда то, что хочет. Взгляд его просил: ну можно мне сказать? Он взглянул на Белоконскую.
- Ничего, продолжай, продолжай. Только не задыхайся, — улыбнулась она. — Ты вот, только что, с одышки начал — и чеем все закончилось?.. А говорить — не бойся. Эти господа и не таких слушали,, их уже ничем не удивишь. Да ты ничего особо мудрого и не сказал. Вазу только разбил и напугал всех...
Саша улыбался.
- Ведь это вы, — обратился он вдруг к старику финансисту, — ведь это вы устроили так, что в бюджет была внесена дополнительная защищенная статья расходов — «На помощь семьям политзаключенных».
Тот даже покраснел немного.
- Ведь это я про вас слышал, — повернулся Саша к Альберту Петровичу, — что на НПО «Кварк», где вы когда-то давноо были директором, каждому сотруднику, вложившему деньги в акции своего прогоревшего предприятия, вы скомпенсировали все потери из собственного кармана?
- Ну, это пре-у-ве-личение, — пробормотал Альберт Петрович, приятно, впрочем, приосанившись. Но он был совершенно прав насчет «преувеличения»: это был только слух, не более того.
- А вы, — радостно улыбнулся он вдруг Белоконской. — Разве не вы, полгода назад, приняли меня, оборванца, и как родному сыну дали один совет, который я никогда не забуду. Помните?
- Чего ты лбом стенку-то прошибаешь? — проворчала Белоконская. — Человек ты добрый, но смешной: пятак тебе дадут, а ты благодаришь, будто жизнь спасли. Ты думаешь, это приятно? Противно даже, фу... — она совсем уже было рассердилась, но вдруг совершенно по-доброму рассмеялась. Лицо Елизаветы Прокофьевны просветлело.
Засиял и Иван Федорович.
- Я говорил, что Саша человек... человек... В общем... Только бы вот не задыхался... — забормотал он радостно, повторяя слова Белоконской.
Одна Вера выглядела грустно.
- Нет, этот юноша и в самом деле очень мил, — шепнул академик Альберту Петровичу.
- Я вошел сюда, внутренне трепеща, — продолжал Саша все эмоциональнее и воодушевленнее, все быстрее и быстрее. — Я... я боялся вас, боялся себя. В основном, себя. Возвращаясь сюда, в Россию, я дал себе слово увидеть лучших людей страны, цвет нации... И вот я теперь с такими сижу, ведь так? Я очень хотел получше узнать вас, мне это было просто необходимо!.. Я всегда слышал о вас только плохое, о мелочности ваших интересов и своекорыстии, об отсталости и необразованности, о мещанских привычках. Ведь о вас, именно о вас так много пишут и говорят плохого! Я шел сюда сегодня с опаской. Мне надо было лично убедиться: действительно ли весь верхний слой русских людей никуда не годится, только мешает людям... будущего, не замечая, что сам умирает? Я и раньше не верил этому. И когда партноменклатуру ругали, и продажную интеллигенцию. А теперь и вообще не поймешь, кого сюда отнести, ведь так?
- Нет, конечно, не так, — рассмеялся Альберт Петрович.
- Опять затараторил!.. — недовольно пробурчала Белоконская.
- Дайте ему говорить, он весь дрожит, — предупредил вполголоса академик. С Сашей опять происходило что-то нехорошее.
- И что же? Я увидел людей красивых, простодушных, умных. Я увидел старца, который выслушивает такого пацана, как я. Я вижу людей, способных понимать и прощать, людей русских и добрых, почти таких же добрых и сердечных, каких я встречал в Америке, почти не хуже. Представляете, как я был приятно поражен! Позвольте, позвольте мне это высказать! Я часто слышал и поверил, что в России нет больше элиты, одна дутая видимость. Но ведь я сам теперь вижу, что так у нас не может быть — где угодно, только не у нас! Неужели же вы все здесь только алчные, своекорыстные буржуа и обманщики? Я слышал, как рассказывал свою историю Сергей Владиславович: так рассказывать — остро, колко, но, в целом, добродушно — может только задушевнейший человек! Живой человек, сердечный, талантливый! Разве мертвецы могли бы обойтись со мной так, как вы обошлись? Разве это не повод для надежд? Разве это не материал, из которого будет выстроено будущее России?
- Еще раз прошу, успокойтесь, мой милый, давайте поговорим обо всем этом как-нибудь в другой раз... — усмехнулся финансист.
Альберт Петрович крякнул и повернулся к Ивану Федоровичу, тот тоже заерзал. Генерал заговорил о чем-то с супругой финансиста, не обращая уже на Сашу внимания (та, правда, продолжала время от времени на Сашу коситься).
- Нет, знаете, лучше уж мне говорить! — лихорадочно продолжал Саша, как-то особенно доверчиво, обращаясь в основном к академику. — Мне Вера вчера запретила говорить, даже темы назвала, на которые нельзя говорить. Она знает, как это будет смешно выглядеть! Мне двадцать шестой год, но я говорю как ребенок, я знаю об этом. Я не имею права выражать свои мысли, я давно это понял. Я только с Барыгиным говорил откровенно, когда мы вместе жили... Мы с ним Стругацких читали, все прочли. Он даже Стругацких никогда не читал, представляете... Я всегда боюсь своим смешным видом скомпрометировать идею, которую пытаюсь выразить. Я вызываю смех и унижаю идею. Чувства меры нет, а это главное, это самое главное... Я знаю, что мне лучше сидеть и молчать. Очень благоразумным тогда кажусь. Но теперь мне лучше говорить. Я потому заговорил, что вы так... так... на меня смотрите. У вас прекрасное лицо! Я вчера дал Вере слово, что буду весь вечер молчать.
- Неужели?
- Но иногда мне кажется, что я не прав, так уж стесняясь. Искренность ведь важнее внешней формы, не так ли?
- Ну, бывает...
- Я хочу все объяснить, все, все, все! Вы думаете, я философ? Агитатор? Проповедник? Нет, у меня, ей-богу, все мысли такие простые... Не верите? Смеетесь? Знаете, я и сам иногда подло теряю веру. Вот сюда я шел и думал: «Ну как я с ними заговорю? С чего надо начать, чтобы они хоть что-нибудь поняли?» Я боялся, но за вас я боялся еще больше! Стыдно было бояться! Ну и что, что на одного хорошего — толпа плохих и злых? Я ведь чему, собственно, радуюсь теперь? Понял, что вовсе не толпа, что все — живой материал! И не нужно смущаться, что мы можем показаться смешными, правда ведь? Ведь мы действительно смешные, легкомысленные, у нас есть плохие привычки, мы скучаем, не видим важного, многого не понимаем, мы ведь все такие, все — и вы, и я, и они! Вы же не оскорблены темм, что я вам в глаза говорю, что вы смешные? А раз так, то разве вы не материал?
Знаете, по-моему, быть смешным иногда даже лучше: проще простить друг друга, проще смириться. Нельзя же все сразу понять, быть идеальным! Чтобы достичь совершенства, нужно сначала многого не понимать! А если слишком быстро все поймем, так, пожалуй, что толком и не поймем. Это я вам говорю, вам, которые так много уже сумели понять и... не понять. Я больше не боюсь за вас. Вы ведь не сердитесь, что я, мальчишка, наговорил вам такого? Вы смеетесь, Альберт Петрович. Вы думаете, я за народ болею, за трудящихся, этакий демократ? — Саша истерически засмеялся (он уже несколько раз странно, резко начинал смеяться). — Нет! Я боюсь за вас, за всех вас, за всех нас вместе. Я ведь сам, вы, может быть, знаете, родственник Гагарина, здесь сегодня собрались не простые люди... Я говорю все это, чтобы спасти всех нас, чтобы не исчезли мы, гордость страны, бесследно, все проиграв... Зачем исчезать и уступать другим место, если можно остаться лучшими и старшими? Будем лучшими — будем и старшими. Станем слугами, чтобы быть хозяевами!
Он опять попытался встать, но академик-финансист удерживал его, глядя на Сашу со все возрастающим беспокойством.
- Слушайте! Я знаю, что от болтовни мало проку: надо подать пример, просто начать... я уже начал... и — и неужели в самом деле можно быть несчастным? Что такое мое горе, что такое моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не могу выразить, объяснить... На каждом шагу — столько таких прекрасных вещей! Таких, которые самому потерявшемуся человеку кажутся прекрасными! Посмотрите на ребенка, посмотрите на зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...
Он давно уже стоял, а все испуганно смотрели на него. Елизавета Прокофьевна вскрикнула и всплеснула руками — она догадалась первой. Вера быстро подбежала к нему, успела поддержать и с ужасом услышала дикий, невыразимо жуткий вопль. Саша бился в конвульсиях на ковре, кто-то держал его за руки и за ноги, кто-то совал ему под голову диванную подушку.
Телекомментатор, Евгений, и старик-финансист попробовали всех опять расшевелить, снять напряжение, но еще через полчаса все стали расходиться. Хозяевам очень сочувствовали, предлагали помощь, жалели их. Альберт Петрович, между прочим, подвел итог: «Молодой человек-то наш — сла-вя-нофил! Или что-то в этом роде. Но это, кажется, не опасно». Академик ничего не сказал (а Сашей, кстати, он так интересовался просто потому, что слышал что-то о нем и Наде, и ее довольно откровенные фотографии рассматривал недавно в одном журнальчике).
Все потом немного пообижались и посердились, но так, самую малость.
Белоконская, уезжая, сказала Елизавете Прокофьевне:
- Что сказать... Душка, конечно, но... Сама видишь — больной человек...
Елизавета Прокофьевна и сама уже решила, что такой им не подойдет. Ночью даже дала себе слово, что, пока она жива, не быть Саше мужем ее Веры. Но уже за завтраком повела себя странно.
У Веры спросили что-то о Саше, и она ответила — холодно, заносчиво, как отрезала: — Я никогда ничего ему не обещала! И никогда не считала его женихом. Он для меня — совершенно посторонний человек.
Елизавета Прокофьевна возмутилась.
- Такого я от тебя не ожидала! Да, жених он невозможный, я знаю. И хорошо, что все во-время выяснилось. Но от тебя я таких слов — не ожидала! Я была о тебе лучшего мнения. Я бы всех этих вчерашних прогнала, а его бы оставила, вот он какой человек!..
Тут она замолчала, сама испугавшись своих слов. Но если бы она знала, как несправедлива была к дочери! Вера уже все решила. Оставалось только одно, самое важное...

Глава 8. «Ушла гордая барышня!»

Для Саши следующий день начался с дурных предчувствий. Болезнь болезнью, но уж слишком грустным он проснулся. Веселиться, конечно, было не с чего, но и так сильно тосковать — тоже. Успокоить себя он, как ни старался, не мог. Более того, в нем постепенно окрепла уверенность, что сегодня случится что-то особенное, что-то... окончательное. Вчерашний припадок был не из тяжелых. Небольшая спутанность в голове, побаливавшие руки и ноги, общее ощущение разбитости — вот, пожалуй, и все, что осталось. Голова, в общем, работала, хотя на душе было муторно. Саша вспомнил вчерашний вечер. Потом, хоть и смутно, вспомнил, как уговаривал не везти его в больницу. Потом — мелькающие фонари за окном: его везут к ЛЛебедеву.
Люба Лебедева, сидевшая рядом, когда он проснулся, сначала плакала. Саша успокоил ее и даже немного развеселил. Люба рассказала, что уже несколько раз звонили Панчины. Ему приятно было это услышать. В половине двенадцатого позвонили опять. Потом его вдруг поразило, как Люба из-за него переживает. Он взял ее за руку и благодарно поцеловал кончики пальцев. Люба смутилась, отступила от кровати, стала не очень кстати рассказывать что-то, потом, не взглянув на Сашу, извинилась и ушла. Рассказала она о том, что отец рано утром звонил из больницы (от «покойника», как он сам выражался). Генерал еще не умер, но лежал в реанимации и, судя по всему, был безнадежен. Лебедев скоро позвонил еще раз (уже успев, как показалось Саше, выпить), интересовался Сашиным самочувствием. Ахая и охая, он попытался выведать побольше о вчерашнем припадке. Потом на минуту забежал встревоженный и мрачный Коля, он тоже торопился в больницу к отцу.
Едва поздоровавшись, Коля попросил Сашу объяснить наконец, что же натворил генерал, чт все скрывали? Вчера он уже почти все узнал сам, но хотел услышать и от Саши. Саша рассказал всю историю с бумажником. Коля мрачно молчал. Саша почувствовал, насколько перепахали парня переживания и происшествия последних дней. Он попытался, как умел, утешить его. Возможно, осторожно предположил Саша, старик умирает именно от стыда и ужаса после своего поступка. На это способен не каждый! Коля немного приободрился.
- Поганый Данька. И Элка, и Птицын! Я с ними не буду ссориться, но у нас с этой минуты разные пути! Саша! Я столько за эти дни понял!.. И за мать теперь я отвечаю, хотя формально она живет у Эллы, но это все не то...
Он встал, вспомнив, что его ждут, поинтересовался наконец Сашиным здоровьем и, вдруг быстро и таинственно предложив любую свою помощь в случае неприятностей, ушел.
Саша еще больше загрустил: все предсказывают какие-то беды, все уже сделали какие-то выводы, все уже что-то знают... Лебедев вынюхивает, Коля прямо намекает. Люба плачет. «Чертова мнительность! Просто я еще болен», — наконец решил он.
И как же Саша обрадовался, когда через пару часов увидел Панчиных, заскочивших «на минутку» его навестить. Они действительно куда-то спешили, но едва выехали, Елизавета Прокофьевна, никого не спрашивая, приказала шоферу сначала заехать к Лебедеву. И побыстрее! Вика проворчала, что можно так и не нестись, не на пожар...
- Знаешь, — обернулась Елизавета Прокофьевна, — я понимаю, о чем вы думаете. Но что бы ты там ни думала, Вера, и что бы потом ни случилось, а он нам не чужой, а теперь еще и в беде, болен. Лично я — зайду его навестить. Остальные — как хотите. У нас не тюрьма народов...
Пошли, разумеется, все. Саша снова стал просить прощения за вчерашнюю вазу, за скандал.
- Ладно, ладно, — ответила Елизавета Прокофьевна, — вазы не жалко. Тебя жалко. Значит, теперь понимаешь, что устроил скандал? Утро вечера, так сказать, мудренее... Не переживай: все уже всё поняли. Что с тебя взять? Ну, пока, мы бежим. Если сможешь — пойди прогуляйся и еще поспи, мой тебе совет. И в гости заходи по-прежнему. Будь уверен: что бы ни случилось, ты все-таки останешься другом нашего дома. Моим, по крайней мере. За себя, по крайней мере, ручаюсь...
К словам Панчиной присоединились и остальные. Елизавета Прокофьевна, похоже, даже не заметила, как задела Сашу эта торопливая, хотя и искренняя, жалость. Равно как и приглашение заходить «по-прежнему», и слова «за себя, по крайней мере». Во всем этом звучало что-то... что-то не то. Когда они ушли, Саша стал вспоминать, как вела себя Вера. Она, правда, замечательно улыбнулась ему, войдя (и уходя)... Но не сказала ни слова. Даже тогда, когда все его утешали. Зато два раза внимательно на него посмотрела. Она казалась немного усталой (невыспавшейся?). Саша решил вечером обязательно зайти к Панчиным — «по-прежнему» — и даже посмотрел на часы: сколько осталось времени?
Тут постучалась Люба.
- Вера просила кое-что вам передать.
Саша вздрогнул.
- Просит вас сегодня никуда не уходить. Часов до семи, или даже до девяти, я толком не расслышала.
- Почему?.. Зачем?..
- Больше ничего не знаю — просто попросила обязательно это передать.
- Так и сказала «обязательно»?
- Кажется, нет, точно не помню. Но ясно, что что-то важное. Так посмотрела на меня, я даже испугалась...
- Спасибо, Люба...

Оставшись один, Саша лег на диван и стал перебирать объяснения. «Может, она просто не хочет, чтобы я к ним приходил... До девяти часов... Значит, у них кто-то будет до девяти? И они меня теперь стесняются? Или боятся, что я опять могу накуролесить».
Помог разобраться во всем Ипполит. Он зашел к Саше попрощаться. Выглядел опять ужасно — бледные ввалившиеся щеки, темные круги под глазами. Войдя, рухнул в кресло и некоторое время приходил в себя.
- Ухожу! — через силу произнес он наконец.
- Помочь? Я провожу. Может, такси вызовем? — Саша даже привстал. Потом только вспомнил, что Вера велела оставаться дома...
Ипполит засмеялся: — Не от тебя, не от тебя ухожу! Наоборот, по делу пришел... А так бы и не пришел. Я туда ухожу, и на этот раз, кажется, серьезно. Капут! Я не хнычу, не думай... Уже собирался сдаваться: перебираться в больницу, чтобы совсем больше не вставать... до самого того момента. Но вот — передумал, решил еще разок к тебе заглянуть... По важному делу.
- На тебя смотреть жалко. Ты бы позвонил, я бы и сам заехал.
- Ну, вот и достаточно. Пожалел, приличия соблюдены... Да, забыл: сам-то как?
- Сейчас ничего. Вот вчера было... не очень.
- Слышал, слышал. Хорошая была ваза. Жалко, меня не было! Так вот, я по делу. Во-первых — видел свидание Веры с Даней. Здесь. Знаешь «Зеленую скамейку»? Удивительно глупый вид у него был. Я Вере потом так и сказал... А почему ты не удивляешься? — он недоверчиво смотрел на спокойного Сашу. — Говорят, ничему не удивляться — признак ббольшого ума. По-моему, и большой глупости... Я на тебя не намекаю, извини... Что-то сегодня заговариваюсь...
- Я еще вчера знал, что Даня...
- Знал? Чудеса! Впрочем, извини, не мое дело... Может, и за свиданием наблюдал?
- Я? Ты же сам видел...
- Ну, я не знаю, может, за кустом где-нибудь сидел. Но в любом случае рад. За тебя, разумеется. А то я уж подумал, что она Даньку выбрала!
- Ипполит! Очень прошу тебя не говорить об этом, вообще. Пожалуйста. А тем более так.
- Ну, раз уж ты все знаешь...
- Я почти ничего не знаю. И Вера знает, что я ничего не знаю. Я и про это свидание ничего не знал... Говоришь, было свидание? Ну, и ладно, и хватит...
- В смысле? То знал, то не знал. Говоришь: хватит? Нет уж, не будь таким доверчивым! Если ничего не знаешь — особенно. Да ты и доверчивый такой потому, что ничего не знаешь. Вот знаешь, какую операцию затеяли эти двое, братец с сестрицей? Должен, по меньшей мере, подозревать... Ладно, ладно, не буду... Но я пришел не из-за этого. Я хочу... кое-что объяснить. Черт возьми, ну никак нельзя умереть без объяснений! Обобъяснялся... Хочешь послушать?
Саша кивнул.
- Но все-таки, начну с Даньки. И у меня сегодня было свидание. У той же «Зеленой скамейки». Врать не буду: я сам Веру позвал, напросился, обещал кое-что сообщить... Может, я слишком рано пришел, но как только я сел рядом с Верой — идут. Даня и Элла, под ручку, типа — «мы гуляем». Они просто рты разинули, увидев меня. Вера тоже немного растерялась — то ли потому, что я тут был, то ли красавец-Даня так на нее подействовал... Все тут же и закончилось, очень смешно: поздоровалась с Даней, с мило улыбающейся Эллой и говорит: «Я, собственно, просто хотела лично высказать, как высоко ценю ваши искренние и дружеские чувства. И если буду в них нуждаться, то, поверьте...». Всё. Попрощалась, те и ушли. По-моему, в дураках остались. Данька — точно в дураках, он ничего не понял, покраснел как рак (удивительное у него иногда выражение лица!). А я, собственно, заманил Веру на свидание тем, что пообещал узнать, где сегодня будет Надя. Устроить им встречу.
Саша вскочил.
- Ага! Ты, похоже, теряешь хладнокровие и начинаешь удивляться? Вот это уже по-человечески, очень рад! За это я тебя развеселю. Вот что значит подкатываться к юным и благородным девицам: я сегодня от нее пощечину получил!
- В переносном смысле? — как-то невольно спросил Саша.
- Понятно, не в буквальном. На такого, как я, ни у кого, кажется, рука не подымется. Даже слабая женщина умирающего не ударит. Даже Данечка! Хоть вчера я и боялся, что он все-таки меня изметелит... Спорим, знаю, о чем ты думаешь?.. «Нет, бить его не надо. Зато задушить — можно. Подушкой. Или мокрой тряпкой во сне. Даже нужно...» По лицу вижу, так и думаешь.
- Дурак! — с отвращением ответил Саша.
- Не знаю... Мне сегодня ночью приснилось, что меня мокрой тряпкой задушил... один человек... А, впрочем, чего скрывать: Барыгин! Как ты думаешь, можно мокрой тряпкой задушить?
- Не знаю.
- Я слышал, можно. Впрочем, что это я. Да, так вот. Это я — мерзкий сплетник? За что она меня так обозвала? И заметь, сначала все выслушала, до последнего словечка, даже переспросила кое-что... Бабы, блин! Для нее же старался, Барыгина отыскал — тот еще тип... По ее же просьбе встречу с Барашковой устроил. Ну, намекнул, что Вера довольствуется «объедками» Нади. Так ведь я это все ради нее самой же и говорил. Я прямо так и начал: «Это унизительно!» — говорю. Да и выражение «объедки» — не мое. У Даньки все так говорят. Да она и сама подтвердила. Что, надо из-за этого «мерзким сплетником» обзывать? Вижу, вижу: тебе уже просто смешно. Небось, глупые стихи на мой счет вспомнил: «И может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной», — и он истерически захохотал.
- И заметь, — выдавил он сквозь смех. — Данька-то, Данечка! Говорит про «объедки», а сам теперь чем хочет попользоваться?!
Саша все это время молчал. Он был в ужасе.
- Встречается... с Надей? — пробормотал он наконец.
- Ты и вправду не знал? Да, сегодня Вера встречается с Надей. Я постарался, все организовал. Познакомятся, поболтают, решат разные проблемы. Подобьют, так сказать, итог... Не знал? Честно?
- Не верю!
- Ну и не верь. Мое дело предупредить. До свиданья. Уже на том свете, я думаю. Да, еще: я хоть и подличал перед тобой, потому что... Сам посуди: чего мне терять? Тебе уступить, что ли? Ведь я ей исповедь посвятил! Ей было приятно! Хе-хе! Но перед ней я не подличал, перед ней я ни в чем не виноват. А она меня так... обозвала... А впрочем, я и перед тобой ни в чем не виноват. Ну, сказал насчет этих «объедков» и все такое прочее. Но за это пришел тебе всех выдать. Не потому, что я такой хороший, а от огорчения. Ну, прощай, Сашок. Что-то я болтливый стал... В общем, принимай меры. Встречаются сегодня вечером, это точно.
- Вера... поедет к Наде? — Саша все еще не мог прийти в себя.
- Думаешь, наоборот? — усмехнулся Ипполит. — Кажется, ты Веру чуть ли не за барышню из тургеневского романа принимаешь. А она — нормальная девчонка. В общем, все это намечено часов на семь или на восемь... Я бы на твоем месте варежку не раззевал.
Ипполит вышел.
Саша понял, почему Вера просила быть дома: наверное, хотела взять его с собой. Правда, может, и наоборот: не хотела, чтоб он туда попал, поэтому и приказала оставаться тут... Он уже ничего не понимал. Вдруг закружилась голова. Он лег на диван и закрыл глаза. Нет, Саша не считал Веру наивной барышней. Он понял, что давно уже боялся именно чего-нибудь такого. Но зачем она хочет ее видеть? Он ощутил озноб, потом начал мелко дрожать — состояние было ни к черту...
Нет, он не считал ее ребенком. Его пугали некоторые ее слова и поступки. Иногда ему казалось, что Вера слишком... сдерживает, что ли, себя... Это было заметно и настораживало. Правда, он старался об этом не думать, но что-то ведь она затевала? Что? Этот вопрос давно его мучил, хотя он и верил в нее. И вот сегодня все должно было проясниться. Саша боялся. И опять — Надя! Ему всегда казалось, что она вновь появится, в последний момент, и все разрушит. Даже то, что он не вспоминал последнее время о Наде — было явным «вытеснением» неприятных мыслей. Любил он ее или ненавидел? С этим все было ясно: он знал, кого любит...
Он боялся не просто их свидания, — не странности этой затеи, не загадочных мотивов, которыми руководствовалась Вера, даже не того, чем кончится встреча, — он боялся самой Нади. Уже потом, через неесколько дней, он вспомнил, что в эти лихорадочные часы постоянно представлял ее глаза, ее взгляд, слышал ее слова — странные какие-то слова... Хотя в памяти у него от этих лихорадочных и тоскливых часов и осталось совсем немного. Заглядывала Люба, он, кажется, обедал... А спал после обеда или нет — не помнил...

Он помнил только, что голова его мгновенно прояснилась, когда вошла серьезная и решительная Вера. Выглядела она как школьница — в простеньком джинсовом костюмчике, с собранными в два хвостика волосами... Он вскочил. Она внимательно посмотрела ему в глаза.
- Я подозреваю... Что тут уже побывал Ипполит, да?..
Саша кивнул.
- Тогда идем. Такси у ворот. Я хочу, чтобы ты тоже со мной поехал. Обязательно. Ты ведь сможешь? Я имею в виду здоровье...
- Да, но... Не надо, Вера...
Он замолчал. Это и осталось единственной попыткой ее остановить. Он пошел за ней, как пес на поводке. Вера пошла бы туда и без него, выбора у него не было. Он чувствовал, что остановить ее сейчас невозможно. Даже ему. Или — тем более ему. Они ехали молча, за всю дорогу сказали лишь несколько ничего не значащих слов. И ехать пришлось недалеко. Такси остановилось у довольно большого коттеджа, обнесенного бетонной стеной. Из открывшихся ворот выехал роскошный джип, в котором сидели какая-то дама и девушка. Джип уехал. Из ворот вышел Барыгин в шортах и майке и приветственно помахал рукой. Саша и Вера вошли, ворота закрылись. Лежащий у ворот сторожевой пес тихо зарычал, и хотя он даже не пошевелился, Вера испуганно ускорила шаг.
- Кроме нас четверых здесь никого, — сказал Барыгин и как-то странно посмотрел на Сашу.
Надя была тоже просто, по-домашнему одета: черные шорты, черная футболка. Она встала им навстречу, но не улыбнулась и даже с Сашей не поздоровалась: внимательно и чуть тревожно смотрела на Веру. Вера присела на стоявший в углу диванчик, Надя примостилась на подоконнике и закурила, Саша и Барыгин остались стоять. Саша смотрел то на бессмысленно улыбающегося Барыгина, то на Надю. Все молчали.
Надя не сводила глаз с Веры. В ее взгляде постепенно появилось что-то нехорошее.
Вера была смущена, но виду старалась не подавать. Войдя, едва взглянула на Барашкову и сидела, задумчиво опустив глаза. Раза два, как бы нечаянно, окинула взглядом комнату. Было очень хорошо заметно, что это место (комната как комната, ничего особенного) заранее вызывает у нее отвращение. Вера выглядела так, будто боялась здесь испачкаться. Она машинально поправляла одежду, потом, поерзав по дивану, отодвинулась подальше, в уголок. Надя прекрасно поняла (или почувствовала) смысл всех этих движений (хотя Вера, возможно, делала их непроизвольно). Наконец Вера посмотрела Наде в глаза и от той злости, которую там увидела — вздрогнула. Женщина поняла женщину.
- Ты, конечно, знаешь, почему я захотела с тобой увидеться, — сказала наконец Вера, очень тихо и пару раз за такую коротенькую фразу запнувшись.
- Представления не имею, — удивилась Надя.
Вера смутилась. Наверное, поняла, как странно и невероятно все, что происходит: она сидит рядом с... этой... и ждет от нее ответа. Надя, конечно, и это все почувствовала.
- Ты все понимаешь... Только делаешь вид, что не понимаешь, — прошептала Вера, мрачно глядя под ноги.
- Зачем? — усмехнулась Надя.
- Ты пользуешься своим... положением... Тем, что я сама к тебе пришла, — смешно и неловко продолжала Вера.
- Твои проблемы! — вспыхнула вдруг Надя. — Чего ты ко мне приперлась? Чего тебе надо?
Вера надменно подняла голову:
- Нервишки-то шалят. Остынь, да? Я сюда не ругаться пришла.
- Ругаться? Фи! Знаешь, я думала, ты поостроумнее...
Обе смотрели друг на друга, уже не скрывая злости.
Одна еще совсем недавно писала второй... такие письма... Но все улетучилось в первые же секунды. И что же? Казалось, никто из четверых этому не удивился. Саша, который еще вчера не поверил бы, что сможет увидеть такое даже во сне, стоял, смотрел и слушал: все происходило наяву. Одна из этих женщин до того уже презирала другую и до того хотела высказать ей это в глаза (может, только затем и приперлась, как на следующий день говорил Барыгин), что ничего другого и быть не могло. Как ни необычна была Надя, со своим странным умом и болезненной душой, никакие ее «домашние заготовки» не могли устоять перед ядовитым, бабьим презрением ее соперницы. Саша был уверен, что Надя сама о письмах не заговорит. По ее взгляду он догадался, как дорого могут ей теперь эти письма обойтись. Но он всё отдал бы, лишь бы не заговорила о них теперь и Вера.
Вера вдруг взяла себя в руки.
- Честное слово, — сказала она, — я пришла не ссориться. Хотя особо теплых чувств к тебе не испытываю... Я пришла... по-человечески поговорить. Я давно уже решила, о чем буду говорить, так и сделаю, даже если ты совсем меня не поймешь. Тем хуже будет для тебя. Мне-то что?.. Я хотела ответить на твои письма, ответить лично, мне показалось, что это было бы правильнее. Послушай, ладно? Это будет ответ на все письма.
Сашу в первый раз мне сразу стало жалко в тот же день, когда я с ним познакомилась. И когда потом узнала об этой истории... ну, на твоем дне рождения. Жалко его стало потому, что он такой простодушный, что по простоте своей поверил, что сможет быть счастлив... с женщиной... такой, как ты. Чего я боялась, то и случилось: ты не смогла его полюбить, измучила и бросила. Не смогла — потому, что слишком гордая... Нет, не гордая, я не права, а потому, что ты тщеславная... Даже не так: ты себялюбивая до... сумасшествия, это и в твоих письмах. Ты его, такого хорошего, не смогла полюбить, и даже, может быть, в глубине души смеялась над ним. Ты можешь любить только свой позор, свое постоянное ощущение опозоренности и оскорбленности. Не ощущай ты себя настолько униженной, оскорбленной — ты была бы еще несчастнее...
Вера говорила с выражением, как по писаному. Похоже, она уже много раз повторяла эти слова в воображении — может, еще и не надеясь, что удастся произнести их наяву. Теперь с затаенным восторгом она наблюдала за изменяющимся с каждой секундой лицом Нади.
- Помнишь, — продолжала она, — он как-то написал мне письмо. Говорит, что ты про это письмо знаешь, даже читала его. Вот по этому письму я все и поняла. И была права. Он сам недавно все это подтвердил, все, что я тебе сейчас говорю, чуть ли не слово в слово. И после этого письма я стала ждать. Ты должна была опять так или иначе проявиться. Ведь зажить где-нибудь тихой, скромной жизнью ты не смогла бы, ты слишком молодая и красивая, чтобы... заживо себя похоронить. Впрочем, это тоже не мои слова, — добавила она, покраснев. — Когда я опять увидела Сашу, мне стало ужасно обидно за него, просто больно. Не смейся! Если ты будешь смеяться, то ты недостойна даже слушать все это...
- Я не смеюсь, — грустно сказала Надя.
- Хотя, мне то что? Хочешь — смейся. Я прямо спросила его о тебе, и он ответил, что давно уже тебя не любит. Что даже воспоминания о тебе причиняют ему боль. Но что ему тебя жалко, что когда он вспоминает о тебе — будто касается незаживающей раны на сердце. Я в жизни не встречала никого, кто сравнился бы с ним по благородству, простодушию и доверчивости. Я догадалась об этом, когда он признался, что каждый, если захочет, может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он все потом простит. За это я его и полюбила...
Вера на мгновение остановилась, как бы не веря, что смогла это произнести. Но тут же взгляд ее гордо засверкал, похоже, теперь ей стало уже все равно. Даже если эта шлюха захохочет сейчас над ее случайно вырвавшимся признанием в любви.
- Вот, собственно, и все... И я думаю, ты поняла, чего я от тебя хочу.
- Может, и поняла. Но скажи сама, — тихо ответила Надя.
Вера вспыхнула.
- Я хотела узнать, — твердо и раздельно произнесла она, — по какому праву ты лезешь в наши с ним личные отношения? По какому праву ты мне писала? По какому праву ты постоянно заявляешь, и ему, и мне, что ты его любишь — после того, как сама же его кинула, подлоо от него сбежала?
- Я не заявляла ни ему, ни тебе, что его люблю, — с усилием выговорила Надя, — и... ты права, я от него убежала... — прибавила она едва слышно.
- Да? Не заявляла? — воскликнула Вера. — А письма? Кто тебя просил сводничать, уговаривать меня? Это не заявление, да? Зачем ты к нам втираешься? Я сначала было подумала, что ты, наоборот, хочешь у меня отвращение к нему вызвать. Незримо, так сказать, между нами поприсутствовать. Потом только догадалась, в чем дело: ты вообразила, что высокий подвиг совершаешь всеми этими кривляниями... Ну разве можешь ты его любить, если так саму себя любишь? Ведь могла просто уехать, затаиться, ан нет, стала эти смешные письма писать! Почему ты не выходишь за Макара, который тебя любит, который готов, несмотря на все твои бывшие и нынешние закидоны, жениться? Ясно, почему: выйдешь за Барыгина, на что тогда обижаться? Да ты такой чести и не заслужила! Евгений как-то сказал, что ты романов перечиталась, достоевщины всякой, слишком образованная для... фотомодели. Тщеславная белоручка, вот и всё.
- Да сама ты... белоручка! Нет, вы только посмотрите на нее!
Все пошло вразнос слишком быстро. Надя, впрочем, с самого начала ничего хорошего от этой встречи не ожидала, хотя в глубине души на что-то все-таки могла надеяться. Веру уже просто понесло, она почувствовала наслаждение от мести. Надя растерялась и, кажется, не верила своим глазам — она не представляла, что Вера может быть и такой.
Начиталась ли Надя романов, как считал Евгений, или просто была сумасшедшей, в чем уверен был Саша, в любом случае она — порой такая отвязная и наглая — была, в действительности, куда стыдливее,, нежнее и доверчивее, чем можно было предположить. Да, она воспринимала все как-то... слишком книжно, романтично, что ли, но зато — очень серьезно и глубоко. Саша понимал это. На его лице отразилось сочувствие к Наде. Вера заметила это и просто затряслась от ненависти:
- Я белоручка? Подруга, да ты, кажется, забываешься...
- Чего-чего? — удивилась Надя. — Это почему?
- Если тебе не нравится быть шлюхой, почему ты просто не сбежала от этого кобеля Троицкого? По-простому, без театральных представлений? — огорошила вдруг Вера.
- Да что ты знаешь о моей жизни? Чтобы так... — вздрогнула и даже побледнела Надя.
- Что? А то, что ты не пошла работать — продавщицей, на завод, в офис, да мало ли куда, — а смоталась вот с этим, — она кивнула на Барыгина. — Ах, я этакий падший ангел! Не удивляюсь, что Троицкий из-за этого ангела застрелиться хотел!
- Нет, ну это уже!.. — с отвращением простонала Надя. — Да ты, оказывается, такая же дура, как... Как наша дворничиха тетя Дуня! Та через районный суд пыталась компенсацию морального ущерба со своего ухажера Петровича стребовать — тот, мол, на ней жениться раздумал. Вот она бы — да, тебя поняла...
- Честная женщина. Работает, не покладая рук. Почему ты с таким презрением относишься к профессии дворника?
- «К профессии»? К тебе, когда ты на такие темы рассуждаешь!
- Хочешь с прошлым завязать — а работать не хочешь!
Они стояли и злобно смотрели друг на друга.
- Вера, прекрати! Что ты несешь, — воскликнул растерянный Саша. Даже Барыгин перестал улыбаться.
- Нет, вы посмотрите на нее, — Надя дрожала от злости, — на эту соплюшку! И я ее чуть ли не ангелом считала! Ты без маменьки ко мне пришла, Вера?.. А хочешь... хочешь, я тебе честно скажу, по-простому, чего ты приперлась? Струсила, вот и приперлась!
- Что? Да кого тут бояться? Тебя, что ли? — искренне удивилась Вера, не ожидавшая такой наглости.
- Меня, меня! Раз приперлась, значит, боишься. Кого боишься, того не презираешь. Нет, и я ее уважала, еще минуту назад! А знаешь, почему ты меня боишься, чего добиваешься? Лично хочешь убедиться, кого он больше любит — меня или тебя. Ты просто безумно ревнуешь...
- Он сам мне сказал, что тебя ненавидит...
- Вполне возможно. Может, я и не стою его, только... только врешь ты, пожалуй! Не может он меня ненавидеть. И так сказать не мог! Я, впрочем, готова простить тебе эту мелкую ложь... я тебя понимаю... Только, все-таки, лучшего я о тебе, Верка, мнения была. Думала, ты поумнее. Да и посимпатичнее, ей-богу!.. На, забирай свое сокровище... вот он, на тебя вылупился, опомниться не может. Забирай его себе. И мигом проваливайте, иначе... Быстро, я сказала, валите отсюда!..
Она села на пол и... заревела... Вдруг что-то новое сверкнуло в ее взгляде. Она опять встала и внимательно посмотрела на Веру:
- А хочешь, я сейчас... при-ка-жу, слышишь?.. Только при-ка-жу ему, и он бросит тебя, останется со мной навсегда, женится на мне, а ты уедешь домой одна? Хочешь, хочешь? — орала она как безумная, может, и сама почти не веря, что смогла сказать такое.
Вера в испуге отшатнулась, но замерла и слушала, не в силах пошевелиться.
- Барыгина — на хуй! Ты, небось, думала, я с ним уже и в церкви обвенчалась, лишь бы тебя порадовать? Скажу — и уйдет. А Саше скажу: «Помнишь, что ты мне обещал?» Господи! Да чего же я так себя перед вами унизила? Случайно не ты, Саша, клялся, что останешься рядом, что бы со мной ни случилось, что никогда меня не бросишь?.. Что любишь меня, и все мне прощаешь, и меня у... ува...?.. И еще столько всего наобещал! Я ведь почему от тебя убежала — только чтобы тебя от этих обещаний освобоодить! А теперь — не хочу! За что она со мной, как с блядью? Блядь я, или как — у Макара спроси, он тебе скажет! И теперь, когда она мне в лицо такого наговорила, — еще и при тебе! — смотреть, как ты с ней под ручку от меня уходишь? Да будь же ты проклят после этого за то, что я в одного тебя поверила. Уйди, Барыгин, исчезни! — надрывно орала Надя, сама, похоже, ни на каплю не веря своей браваде, но надеясь еще хоть на секунду продлить мгновение и обмануть саму себя. Ее эмоции прорвались с такой ужасающей силой, что Саше показалось — она сейчас умрет.
- Вот он, смотри! — закричала наконец она, указывая Вере на Сашу. — Если он ко мне сейчас не подойдет, не возьмет меня и не бросит тебя — забирай его! Уступаю! Мне он не нужен!..
Надя и Вера замерли: обе, как ненормальные, смотрели на Сашу.
Но он, похоже, даже не понял, чт сейчас решается. Он видел перед собой только отчаянное, безумное лицо. Лицо, оставившее, как и в самом деле сказал он однажды Вере, незаживающую рану на его сердце. Он не мог больше этого вынести. Повернулся к Вере:
- Вер, что ты... Разве так может быть? Ведь она... такая несчастная!
Только это он и успел сказать, онемев под ужасным взглядом Веры. В этом взгляде было столько страдания и, в то же время, бесконечной ненависти, что он вскрикнул и бросился к ней — но было поздно. Вера не вынесла и мгновения его колебания. Закрыла лицо руками, как-то хрипло вскрикнула и бросилась вон из комнаты. За ней — отозвать собаку — побежал Барыгин.
Рванулся и Саша, но Надя схватила его. Он оглянулся. Лицо Нади. Ее глаза. Посиневшие губы, шевелящиеся, тихо спрашивающие:
- За ней? За ней?
И упала без сознания. Он поднял Надю, отнес на диван и замер над ней в тупом ожидании.
На столике стояла бутылка минеральной воды, вернувшийся Барыгин брызнул Наде в лицо. Она открыла глаза и сначала ничего не понимала. Но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась к Саше:
- Мой! Мой! Ушла гордая барышня? — и истерически засмеялась. — А я его этой дуре отдавала! Зачем? Для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Уйди, Барыгин, я сказала — уйди!
Барыгин, прищурившись, посмотрел на них, но, не сказав ни слова, тихонько вышел. Через десять минут Саша сидел, обняв Надю, нежно гладил ее руки, волосы, заплаканное лицо — будто утешал ребенка. Он смеялся, когда она смеялась, и готов был заплакать от ее слез. Он ничего не говорил, но внимательно вслушивался в ее восторженный и бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть только ему казалось, что она снова начинает тосковать или плакать, упрекать или жаловаться, сразу опять принимался гладить ее по головке, нежно водить руками по щекам, утешая и уговаривая, как ребенка.

Глава 9. Как это — любить двух?
А вот так.

Чего только вскоре не говорили о случившемся! Мол, космонавт соблазнил дочь известного банкира, но перед самой свадьбой бросил ее, чтобы жениться на проститутке. Самые посвященные сплетники дополняли эту историю очень правдоподобными подробностями.
По их версии, молодой человек (никакой не космонавт, хотя и не шантрапа какая-нибудь), довольно состоятельный, немного придурковатый и прихиппованный, строящий из себя философа, влюбился в дочь известного банкира и втерся в доверие к его семье — даже считался женихом. Но, руководствуясь своей странной как бы философией, решил показать, насколько не приемлет мещанский уклад жизни. Специально дождавшись званого вечера, на котором присутствовали многие уважаемые люди, он провел своеобразную акцию протеста — бесстыдно стал учить присутствующих как жить, публично оскорбил их, отказался от своей невесты и, сопротивляясь выкидывавшим его охранникам, разбил китайскую вазу второго тысячелетия до нашей эры.
Уточняли также, характеризуя нравы современной молодежи, что бестолковый молодой человек действительно любил свою невесту, дочь банкира, но решил принести ее в жертву высокой идее народно-социалистического толка — мол, девушка с панели ничуть не хуже дочери богатея. Из не очень понятных подробностей пересказывались такие: брошенная девушка настолько любила своего жениха, что на следующий день после того, как он ее бросил, прибежала за ним к этой самой проститутке и униженно умоляла вернуться. Или даже так: он сам затащил ее в это гнездо разврата, исключительно для того, чтобы поглумиться.
Что на самом деле произошло за эти две недели, хотел ли Саша жениться, что он ощущал — объяснить трудно. Почти невозможно.
Да, свадьба действительно была назначена, на начало июля. Всеми приготовлениями к свадьбе по просьбе Саши занимались Лебедев, Келлер и какой-то знакомый Лебедева. Свадьба планировалась самая настоящая, а не просто скромная регистрация. Настаивала на свадьбе и торопила сама Надя. Это — факты.
Но много было и непонятного. Свалив на других все приготовления к свадьбе, Саша мгновенно перестал думать о предстоящем событии: забыл, а может, просто не хотел. Нет, жениться Надя его не вынуждала. Пожелала, чтобы свадьба состоялась поскорее — Саша легко согласился, будто ничего особенного в этом и не было. Как-то даже рассеянно... Что еще? Эти две недели Саша провел вместе с Надей. Она возила его кататься на автомобиле, таскала по ночным клубам. Он начинал беспокоиться, если час ее не видел (значит, получается, любил?) Почти молча слушал ее болтовню — только счастливо улыбался. Но при этом вдруг вскакивал и звонил или уезжал к Панчиным, совершенно не скрываясь от приходившей в отчаяние Нади. Панчины его не принимали, разговаривать с ним не хотели. Он уходил, а на следующий день опять звонил или ехал к ним, как будто и не было вчерашней неудачной попытки.

Примерно через час после того, как Вера выбежала от Нади, Саша уже был у Панчиных — Веры там не оказалось. Саша ничего не скрывал. Все пришли в ужас. Собрались уже обзванивать морги. Но тут позвонила Элла Иволгина и рассказала, что Вера у них, что с ней истерика, что домой она возвращаться не хочет. Вот тут-то, как рассказывали, Саше сполна досталось — и от Елизаветы Прокофьевны, и от Вики с Валей, и даже от Щербицкого. Если по-простому — его выгнали в шею. Все Панчины, включая ИИвана Федоровича, понеслись к Иволгиным. За ними увязался Саша. Но его и туда не пустили — лично Элла. Увидев маму, папу, сестер, Вера, конечно, разревелась, попросила прощения, и вся семья вернулась домой.
Еще рассказывали, — хотя, казалось бы, как такое можно узнать? — что Дане и тут вышел облом. Пока Панчины ехали забирать Веру, Даня улучил минутку и признался ей в любви. А Вера, ревевшая до этого не переставая, вдруг и спрашивает: «Сможешь ради меня сунуть палец в огонь? Прямо сейчас! Слаб? Давай!» — и смеется. Даня просто обалдел, глупое лицо сделал, стал бормотать что-то. Вера истерически расхохоталась и убежала от него к Нине Александровне, где просидела до приезда родителей. Всю эту историю Саше на следующий день рассказал Ипполит — специально позвонил для этого из больницы. Как сам Ипполит узнал всё, неизвестно, но когда и Саша услышал о сожженном пальце, то, к изумлению Ипполита, рассмеялся, как ненормальный. Потом вдруг задрожал и заплакал...
Вообще, был он в эти дни сам не свой. Ипполит как-то сказал напрямую: всё, сошел с ума! Но, вроде бы, никаких других признаков, кроме странной беспокойной задумчивости, не было...
Многим поведение Саши откровенно не нравилось. Даже Люба Лебедева какое-то время сердилась на него. Даже Коля возмущался. Ругался даже Келлер — до тех пор, пока не был назначен свидетелем на свадьбе. Что уж говорить о самом Лебедеве. Впрочем, тот не просто возмущался...
Вообще, все близкие Панчиным люди считали Сашу подлецом (Щербицкий однажды даже отвернулся, случайно встретив его на улице). Только Евгений, опять зачастивший к Панчиным, своего отношения к Саше не изменил. Как-то, примерно через неделю, зашел к нему в гости. Саша ужасно обрадовался и сразу же, без обиняков заговорил о случившемся. Евгений оценил его прямоту и разговор получился очень серьезный.
Саша еще не знал, что Панчины уехали из Москвы, и был этим просто поражен. Но, подумав, смущенно покачал головой и признал, что «так, наверное, и должно было быть». Потом быстро спросил — куда?
Евгений внимательно изучал Сашу. Естественность его вопросов, его смущение и, в то же время, какая-то странная Сашина откровенность, его нервное возбуждение удивили Евгения. И он рассказал Саше обо всем, что происходило у Панчиных.

У Веры был нервный срыв, трое суток она не могла уснуть, бредила. Теперь ей лучше, хотя она по-прежнему сидит на транквилизаторах. Хорошо, хоть с родными дружба и полное согласие. О случившемся стараются вообще не говорить. Не только при Вере. Родители, похоже, решили отправить Веру учиться в какой-нибудь университет за границу, в Англию или Америку. Первые намеки на это Вера приняла нормально, молча. Он, Евгений, тоже, может быть, поедет работать за границу. Даже Щербицкий собирается попутешествовать, месяца два, с Викой, осенью, сразу после свадьбы — если дела позволят, конечно. И Елизавету Петровну, и Валентину с собой тащат. Банкир один останется. А сейчас все в Сочи. Так что Саша может прекратить свои звонки и визиты.
- Улетели они, конечно, не из-за твоих звонков, — объяснил Евгений. — Но и это, я думаю, сыграло роль — согласиись, тяжело... Знать, что вот он, где-то рядом, собирается жениться... Но рвется общаться, чего-то хочет, не понимает, что его видеть не хотят...
- Да, да, да, ты прав, я хочу увидеть Веру...
- Саша, дорогой! Ну как, как ты все это допустил?.. — грустно воскликнул Евгений. — Конечно, я понимаю, все было так внезапно... Я согласен, ты растерялся... Остановить эту безумную девчонку, наверное, никто не смог бы. Но ведь должен же ты был понять, насколько серьезно и сильно Вера... к тебе относилась. Она просто не захотела делить тебя с другой. А ты... ты бросил, разбил такое сокровище!
- Да, да, ты прав. Да, я виноват, — тоскливо кивал Саша. — Знаешь: ведь она одна, одна только Вера смотрела так на Надю...
- В том и ужас, что все это — несерьезно! Прости меня, Саша, но... я... я много думал об этом. Я знаю все про Надю, знаю, что было полгода назад, все знаю. Ведь все это несерьезно! Все это... не из сердца, из головы: красивая идея, картина, фантазия, дым! И только измученная ревностью юная, неопытная девушка могла принять это за что-то серьезное!
И Евгений объяснил Саше всю историю его отношений с Надей Барашковой. Просто, ясно, убедительно.

- Все началось со лжи. Что со лжи начинается, то ложью и заканчивается — закон природы. Я всегда возмущался, когдаа тебя называли идиотом. Ты даже слишком умный. Но ты — не такой, как все. Мне кажется, все случилось, во-первых, из-за твоей неопытности, во-вторых, из-за твоего чрезмерного простодушия, в-третьих, из-за полного отсутствия чувства меры. И наконец — из-за того, что ты строишь из себя философа, носишься со своими вымученными идеями и открытиями, которые искренне принимал и принимаешь за истину, за новое слово в человеческой мудрости. Согласись, в твоем отношении к Наде с самого начала сквозило что-то... из серии «все люди братья», этакая политкорректность.
Я отлично знаю всю эту историю со сжиганием денег. Хочешь, объясню тебе все, что там происходило, все, что ты сам делал, зачем и почему? В Америке ты тосковал по родине, стремился в Россию, как в страну загадочную, но обетованную. Представление о России составил по тамошним средствам массовой информации, по фильмам, книгам, в любом случае — ничего общего с действительностью... И явился сюда, весь кипя юношеской энергией, жаждой великих свершений... И вот, в первый же день, ты слышишь душераздирающую историю о поруганной женской чести. Ты, рыцарь, девственник (извини) — и такую историю! И в тот же день — видишь эту женщину! А Надя — профессионалка, поражать своей красотой — ее работа. Ты просто околдован ее фантастической, демонической красотой (она и в самом деле красивая). Прибавь сюда легкую возбудимость (не сердись, но, возможно, и из-за твоей болезни), московскую ноябрьскую слякоть, все эти встречи, сцены, знакомства в новом, незнакомом, огромном городе, и в первый же день. Сразу три красивых девчонки у Панчиных, среди них — Вера. Плюс усталость, плюс смена временных поясов. И эта вечеринка у Нади, надрывный тон происходящего... Мог ты ожидать от себя чего-нибудь другого?
- Да, да. Да, да, — качал головой Саша. — Ведь, пожалуй, правда... И, знаешь, я накануне еще почти всю ночь не спал, в самолете, и всю ночь до того, еще в Колорадо...
- Ну, и я про это! Ясное дело, ты в таком состоянии и накинулся на первую же возможность публично продемонстрировать свою благородную философию. Мол, ты, такой чистый, возвышенный, потомок всемирно-известного Гагарина, не считаешь себя лучше обычной шлюшки. Не виноватой, к тому же, в своем падении, совращенной отвратительным великосветским развратником... Это же все очевидно! Но скажи честно: было это чувство правдивым, искренним, естественным? Или все это лишь твои идеи? Да, Иисус простил Марию Магдалину, но ведь не сказано же ей было — правильно делала, так держать! Разве ты сам через три месяца не понял, в чем было дело? И пусть она теперь, типа, исправилась, но разве все ее приключения могут оправдать такую невыносимую, бесовскую гордость, такой наглый, такой алчный ее эгоизм? Прости, Саша, если я обижаю тебя, но..
- Да, может, ты и прав... — пробормотал Саша. — Она действительно... И ты прав, конечно, но...
- Но она достойна сострадания? Ты это хочешь сказать, добрый наш Саша? Но ради сострадания, ради ее удовольствия разве можно было так поступить с другой, замечательной, искренней девушкой? Так унизить ее перед этой самолюбивой сучкой? Да до чего же после этого будет доходить сострадание? Ведь это не сострадание, а пародия! Разве можно было, любя девушку, так унизить ее перед соперницей? Раз — и уже бросился к другой! После того, как сделал ей предложение... Официальное, при родителях, при сестрах! Честный ты человек после этого, а? И... и разве ты не обманывал эту замечательную девушку, уверяя, что любишь ее?
- Да, да, ты прав... Боже, как я виноват!.. — тоскливо согласился Саша.
- И этого, думаешь, хватит? — возмутился Евгений. — Рвать на себе волосы и скулить: «Ах, я виноват!» Виноват, а сам что делаешь? И где тогда было твое доброе сердце? Ведь ты же видел ее лицо: чт она, меньше в тот момент страдала, чем та, вторая? Как же ты допустил?
- Я... Я и не допускал... — пробормотал несчастный Саша.
- То есть?
- Я, ей-богу, ничего не допускал. Я до сих пор не понимаю, как все это произошло... Я — я побежал тогда за Верой, а Надя упала в обморок, а потом... И меня до сих пор не пускают к Вере...
- Все равно! Ты должен был бежать за Верой, ну и что, что другая грохнулась без сознания!
- Да... да, я должен был... Но она ведь умерла бы! Она бы убила себя, ты ее не знаешь... Все равно, я бы все рассказал потом Вере и... Понимаешь, Женя, я вижу, что ты, кажется, не все знаешь. Почему, почему меня не пускают к Вере? Я бы ей все объяснил. Знаешь, они обе тогда говорили не про то, совсем не про то, поэтому так и вышло... Я не могу тебе этого объяснить. Только Вера, может быть, поняла бы... О господи! Ты сказал про ее лицо, когда она убегала... Господи, я помню!.. Пойдем, пойдем! — он вскочил и потащил за рукав Евгения.
- Куда?
- Пойдем к Вере, пойдем!..
- Всё! Улетела, я же говорил. Да и зачем?
- Она поймет, она поймет! — бормотал Саша. — Она поймет, что все это не то, а совершенно, совершенно другое!
- В каком смысле другое? Ты ведь все-таки женишься? Женишься?
- Ну, да... женюсь. Да, женюсь!
- Ну?
- При чем тут это! Ну и что, что я женюсь, это не важно!
- Ничего себе заявочки! Ты женишься, на полный серьез, на любимой женщине. Вера все видит — и это не важно?
- Всерьез женюсь? Да нет! Я просто так женюсь. Она хочет... Да и что такого, что я женюсь? Я... Да какая разница! Только она обязательно умерла бы! Я теперь вижу, каким безумием был этот брак с Барыгиным. Я теперь понял то, чего раньше не понимал: когда они обе стояли тогда напротив — я тогда не смог вынести Надиного лица... Ты не знаешь, Женя, — он стал говорить тише, — я никому этого не говорил, никогда, даже Вере, но я не могу выносить Надиного лица... Про тот вечер у Нади, с деньгами в камине, ты все правильно сказал. Но было еще кое-что, чего ты не учел, да и не мог знать: я смотрел на ее лицо! Я еще в первый раз, на фотографии, не мог его вынести... Вот у Любы, у Лебедевой, совсем другие глаза. Я... я боюсь Надиного лица! — прибавил он с ужасом.
- Боишься?
- Да. Она — сумасшедшая, — прошептал он.
- В смысле... Серьезно? — с недоумением спросил Евгений.
- Точно. Теперь уже уверен. За эти две недели убедился...
- Что же ты с собой делаешь? — даже испугался Евгений. — Получается, и женишься с перепугу? Ничего не понимаю... Может, ты и не любишь ее?
- Люблю! Люблю ее по-настоящему! Ведь она... ребенок. Она совсем как ребенок, настоящий ребенок! Ты ничего не знаешь!
- Но одновременно признался в любви Вере?
- Да, да!
- То есть, обеих хочешь любить?
- Да, да!
- А не жирно будет?
- Я без Веры... Я обязательно должен ее видеть! Я... я скоро умру во сне. Думал, уже этой ночью. Если бы Вера знала, знала бы всё... Но обязательно всё. Потому что тут нужно знать всё, это самое главное! Почему мы никогда не можем узнать всё о другом, когда это нужно, когда этот другой виноват... Я уже что-то не то несу... Я запутался, Женя... Неужели у нее и теперь такое лицо, как тогда, когда она выбежала от Нади? Да, я виноват. Скорее всего, я во всем и виноват! Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват... Тут есть что-то такое, чего я тебе, Женя, не могу объяснить, слов не подберу... Но Вера поймет! Я всегда верил, что она поймет.
- Нет, Саша, не поймет! Вера любила тебя как женщина, как человек, а не... не вообще, не абстрактно. Знаешь, подозреваю я, Саша, что ты ни Веру, ни Надю на самом деле никогда и не любил...
- Я не знаю... Может быть, может быть. Ты много правильного сказал. Ты многое, Женя, понимаешь... Голова опять начинает болеть, поедем к ней! Пожалуйста, пожалуйста!
- Да говорю же, их уже нет в Москве.
- Полетим за ними! А позвонить нельзя?
- Это не-воз-можно! — Евгений встал.
- Слушай! Я напишу письмо, передай его Вере, а?
- Нет, Сашенька, нет!
Евгений ушел, всерьез заподозрив, что Саша действительно... того. Как можно так бояться лица... И так его любить! И в то же время, ведь он действительно, пожалуй, откинется без Верки... До свадьбы не доживет. И никогда, никогда Вера не узнает как сильно он ее любит! Евгений усмехнулся. Как это — любить двух? Двумя разными... любвями... любовями? Интересно. Бедный идиот! Что с ним теперь будет?

Глава 10. Уж везет, так везет

Но Саша до свадьбы не умер — ни наяву, ни во сне. Может, и в самом деле, плохо спал, но днем держался нормально. Со свадьбой спешили: оставалась примерно неделя. При такой спешке «спасать» Сашу расхотелось бы кому угодно (даже если бы такие «спасители» и нашлись). Пусть даже Евгений зашел к Саше по просьбе Ивана Федоровича и Елизаветы Прокофьевны (а такое, учитывая их доброе к Саше отношение, вполне возможно) — на этом все их попытки и закончились. Остальные тоже плюнули. Люба Лебедева, впрочем, продолжала наедине реветь. Коле было не до того — он хоронил отца, умершего через восемь дней от второго инсульта. Саша часто бывал в эти дни у Иволгиных, подолгу сидел с Ниной Александровной, был в крематории на похоронах. Надя ехать с ним, слава богу, раздумала. Не было на похоронах и капитанши Терентьевой, которую вовремя успел остановить и нейтрализовать Лебедев.
Церемония прощания произвела на Сашу болезненное впечатление. Так вышло, что он впервые присутствовал на похоронах.
- Правда, странно? — шепнул Саше Лебедев. — Как будто и не наш веселый генерал в гробу, а кто-то другой... Кого высматриваете? — Лебедев заметил, что Саша поглядывает по сторонам.
- Да так. Показалось, наверное...
- Барыгина?
- Он здесь?
- Где-то здесь.
- Вот и я... Показалось, что мелькнул в толпе, — пробормотал Саша. — Но почему... Зачем он?.. Его пригласили?
- И не думали. Он-то здесь при чем? Здесь совсем другой народ. Родные, товарищи по службе... Но я его в последнее время часто встречаю. Раза четыре за последнюю неделю видел издалека...
- Я его еще ни разу не видел... с того времени, — испуганно пробормотал Саша.
Надя тоже не говорила ему, что виделась с Барыгиным. Макар явно старался не попадаться им на глаза. Почему? Зачем он здесь? Саша не на шутку встревожился. А Надя весь день и весь вечер была какая-то особенно веселая.

Именно Коля, помирившийся с Сашей еще до смерти отца, посоветовал им взять в свидетели Келлера (мол, может пригодиться). Нина Александровна и Лебедев ворчали, что в сложившейся ситуации не стоит устраивать такую помпезную свадьбу — с гостями, рестораном. Лучше тихонько зарегистрироваться, скромно отметить своей компанией... Саша понимал их, но ответил просто и ясно: «Так хочет Надя». Келлер, тронутый Сашиным доверием, поклялся до свадьбы и на свадьбе не пить ни капли. Он честно признался, что сначала разозлился: не такой жены Саше желал, представлял по меньшей мере принцессу. Но потом подумал — а что, собственно?.. Главное — не блеск, богатство и престиж, а чистая совесть. И этого у Саши никто не отнимет. Потом Келлер успокоил Сашу, что на случай «возможного террористического акта или хулиганства недоброжелателей» он лично организует охрану — сам, мол, как бывший спецназовец обладает необходимыми навыками, плюс к этому обещал пригласить ребят из одной охранной фирмы. «И сам пару очередей успею выпустить, кто бы ни напал, — патетически закончил он. — Пока буду жив,, Сашок, никого не подпущу к твоему брачному ложу!»
От Келлера Саша узнал и о том, что Лебедев пытается упечь его в психушку. Саша только рассмеялся и тут же обо всем забыл.
А это было правдой. Почти перед самой свадьбой Лебедев сам покаялся (у него была такая привычка — приходить и каяться — особенно, если гадость не удавалась). Саша слушал с интересом. Вначале Лебедев, естественно, попытался увлечь этой своей идеей влиятельных людей. Иван Федорович Панчин даже слушать его не захотел. Елизавета Прокофьевна тоже бросила трубку. Евгений и Щербицкий пообещали как-нибудь попозже перезвонить. Но Лебедев носился по знакомым юристам, надежды не терял и однажды даже устроил Саше встречу с психиатром — но так, что Саша ни о чем и не догадался.. За небольшую сумму престарелый доктор, герой социалистического труда, согласился побеседовать с Сашей и дать свое предварительное заключение — стоит ли дальше возиться. Доктор, якобы, хотел обсудить с Сашей душевное состояние умирающего Ипполита. От разбора его неудавшегося самоубийства (доктор так увлекся Сашиными соображениями о состоянии Ипполита, что чуть не забыл, зачем тут сидит) перешли к психическим заболеваниям вообще и к Сашиному в частности. Тут Саша стал рассказывать о методике профессора Шнейдера и так заинтересовал доктора, что тот просидел два часа, пил лебедевский коньяк, заигрывал с Любой, еле ушел. Расстались, можно сказать, друзьями. Выйдя от Саши, доктор шепнул Лебедеву, что «если всех таких сажать в психушки, то кто же на воле останется?» На лебедевские же аргументы о ненормальном выборе жены доктор только усмехнулся и привел три контраргумента: а) кто на ком сейчас только не женится; б) что, разве невеста не красавица? и в) что это там за истории ходили о каких-то то ли семидесяти, то ли ста тысячах долларов приданого? В общем, доктор прямо намекал, что Саша не только не дурачок, но, скорее, хитрый плут. Эта неожиданная мысль поразила Лебедева, он плюнул на свою затею и скоро уже каялся перед Сашей в своей подлости, обещая, что теперь уж будет верен навеки...
Развлекал в эти дни Сашу и Ипполит — регулярно звонил из больницы. Саша даже несколько раз его навещал. Но тут Ипполит обиделся на Колю за то, что тот стал очень редко и ненадолго к нему заходить (Коле действительно было не до Ипполита — и во время болезни отца, и после, когда Коля оставался с мамой). Тогда Ипполит решил отвести душу на Саше и его предстоящей свадьбе. Кончилось тем, что Саша не выдержал издевательств и перестал с ним разговаривать.
Через два дня рано утром приехала заплаканная подвыпившая капитанша Терентьева и на коленях стала умолять Сашу зайти к ее сыну — все его издевательства теперь сыпались на ее голову. А еще она прибавила, что Ипполит хочет раскрыть Саше какую-то важную тайну. Саша пошел. Ипполит просил у него прощения, даже заплакал. Но, разумеется, тут же от этого разозлился еще сильнее (хотя и боялся свою злость выдать). Выглядел он уже совсем плохо, похоже, действительно, скоро должен был умереть.
Тайна, которую, задыхаясь от волнения, открыл Ипполит, касалась Барыгина: Саша срочно, пока еще оставалось время, должен был что-то делать. «Ты не знаешь этих людей, Саша! Это страшные люди! Для них размозжить кому-то череп — раз плюнуть!» Ничего более конкретного Саша добиться не смог: то ли Ипполит был запуган, то ли сам все это выдумал. Сначала Саша только улыбался на советы «немедленно уезжать за границу» и тому подобное, но под конец Ипполит спросил: «Думаешь, Панчин просто так отправил всю свою семью из Москвы?» Сам Панчин, уверен был Ипполит, опасается барыгинских ребят. Макар теперь готов на все. «Я боюсь за Веру, Саша! Барыгин знает, как ты ее любишь. Любовь за любовь. Ты — отнял у него Надю, он — убьет твою Веру! Или возьмет ее в заложницы, чтобы обменять на Надю! Он на все способен!» Саша, конечно, попытался отнестись к этому как к болезненному бреду, но все же испугался.
Со своими предостережениями Ипполит опоздал — до свадьбы оставался один день. Вечером, в последний раз перед встречей в ЗАГСе, Саша заехал к Наде.
В последнее время с ней творилось что-то странное. Еще несколько дней назад она постоянно старалась развеселить его, просто-таки боялась его грустного вида: дурачилась, рассказывала анекдоты, пела, как-то даже сплясала. Саша старательно делал вид, что веселится. Часто и вида делать не приходилось — так остроумно, увлеченно и весело она чтоо-нибудь рассказывала. Ну, а видя Сашину радость, видя, как она ему нравится — Надя сама приходила в восторг и начинала гордиться собой.
А вот в этот вечер она опять была грустной и задумчивой. Надо бы Саше насторожиться. Но он искренне верил, что у нее — у них — все будет хорошо. Он сказал Евгению правду: он действительно любил ее. Было в этой любви что-то от влечения к жалкому и больному ребенку, которого невозможно оставить одного. Он никому не объяснял своих чувств, старался вообще не говорить об этом. С Надей «о любви» они тоже никогда не рассуждали — как сговорились. К их веселым и оживленным разговорам мог бы без смущения и в любой момент присоединиться кто угодно. Навещавшая их Надина подруга Дарья (та, которая актриса) рассказывала, что просто любовалась этой парочкой.
Решив, что уже понял все в Надином характере, Саша тем самым избавил себя от многих вопросов. Надя три месяца назад и Надя теперь — стали уже как бы двумя разными людьми. Саша больше не задумывался, например, почему тогда она сбежала от него со слезами, проклятиями и упреками, а теперь сама настаивает на свадьбе? «Значит, уже не боится, что мне с ней будет плохо», — подозрительно легко решил Саша. Не могла Надя вести себя так и под влиянием одной лишь ненависти к Вере: не настолько, все-таки, Надя была примитивной. Может, от страха достаться Барыгину? Все эти причины могли сыграть свою роль.
Но яснее ясного Саша видел теперь то, что заподозрил уже давно: душевную болезнь.
Это, конечно, снимало многие вопросы. Но успокоить уж никак не могло. И Саша просто старался ни о чем этом не думать. Брак Саша, похоже, действительно воспринимал как пустую формальность. Свою собственную судьбу — ценил слишком дешево. Ну а когда все-таки приходилось с кем-то обсуждать происходящее, — как это было с Евгением, — ничего не мог объяснить. Поэтому старался вообще на эту тему не разговаривать.
Зато Надя отлично понимала, что значила для него Вера. Она молчала, но однажды он заметил ее взгляд, когда при ней пытался дозвониться к Панчиным — забыть его было невозможно. Когда выясниллось, что Веру увезли, она просто расцвела. Саша даже некоторое время думал: не приложила ли и сама Надя руку к тому, чтобы сплавить Веру подальше? Могла ей звонить. И слухи о свадьбе как-то слишком уж активно расползлись... А однажды Надя, вытащив Сашу покататься на машине, направилась прямо к переделкинскому дому Панчиных и, врубив на полную мощность музыку, не спеша проехала мимо. Не заметить из окон их белый джип было невозможно. Как всегда, Саша не успел среагировать, только вжался поглубже в сиденье, моля бога, чтобы в доме никого не оказалось... Он ничего не сказал, но два дня после этого болел. Надя испугалась и больше ничего похожего не делала.
В последние дни перед свадьбой она стала очень задумчивой. Она умела справляться со своим плохим настроением, опять становилась веселой, но уже какой-то не такой, как раньше — более тихой, что ли... Саша волновался. Немного удивляло его и то, что Надя никогда не заговаривала с ним о Барыгине. Только раз, дней за пять до свадьбы, позвонила испуганная Дарья и сообщила, что Надя у нее и что с ней что-то случилось. Он примчался и долго не мог прекратить ее жуткую истерику: Надя плакала, дрожала, кричала, что Барыгин прячется у подъезда, что она его только что заметила, что у него пистолет! Целый день она не могла успокоиться. Но этим же вечером, заскочив на минуту к Ипполиту, Саша узнал от его мамы, что сегодня ей звонил Барыгин — распрашивал об Ипполите. И оказалось, что это происходило именно тогда, когда Надя якобы видела Макара. Надя сама позвонила маме Ипполита и тоже немного успокоилась. Решили, что все это ей просто померещилось.

Вечером накануне свадьбы Саша толком с Надей так и не поговорил. Он не ожидал, что она будет настолько увлечена примерками — свадебное платье шилось на заказ, было жутко сложным, дорогим и, конечно же, красивым. Саша наговорил комплиментов, Надя была счастлива, как ребенок. Но Саша почувствовал, что Надя вкладывает в это платье еще и некий особый смысл: что-то вроде того, что она — настоящая невеста, а не какая-нибудь... как все говорят... А еще пусть они все увидят, какой красивой я могу быть! Что-то в этом роде. Об одной ее тайной мечте не узнал вообще никто: хорошо бы, думала Надя, чтобы в ЗАГСе оказалась Вера... Или чтобы кто-то предал ей видеокасету с записью свадьбы... В общем, Наде было в эти минуты не до Саши, он уехал домой рано, часов в десять. Но около двенадцати вдруг позвонила Дарья: с Надей снова была истерика. Саша примчался обратно, Надя никого к себе не впускала, плакала, кричала. Наконец впустила одного Сашу, упала перед ним на колени.
- Что я делаю?! Сашенька, что я с тобой делаю?! — повторяла она сквозь слезы, обхватив его ноги руками и отказываясь подыматься.
Саша просидел с ней целый час. Надя успокоилась. Когда они прощались — выглядели счастливыми. Саша ночью еще разз звонил, узнавал, как дела — Надя уже спала. Утром два раза звонила Даша и докладывала, что все в порядке, передавала от Нади привет. Надя опять вся была в хлопотах, ругалась — Саша даже слышал это в трубку — с парикмахером, стилистом-визажистом, не могла решить, что именно надеть из драгоценностей, все такое прочее. В общем, Саша окончательно успокоился.
А дальше, как рассказывали очевидцы, произошло следующее.

Встретиться в ЗАГСе Надя с Сашей должны были около двенадцати. Люба Лебедева и Коля за Сашу безумно волновались. Остальные приглашенные (приглашал всех Лебедев) относились ко всему поспокойнее. Были Эдик Птицын с Эллой, Даня, старенький психиатр, надевший звезду героя труда.
Когда Саша поинтересовался у Лебедева, при чем тут психиатр, Лебедев удивился: «Как, при чем? Солидно! Герой соцтруда, настоящий!»
Саша только рассмеялся.
Келлер был в костюме, при галстуке и выглядел на удивление представительно. Правда, по мнению Саши, как-то слишком уж беспокоился о «безопасности брачующихся». В половине двенадцатого все, кроме Келлера, были в сборе — Келлер поехал лично присмотреть, чтобы с Надей не случилось ничего по дороге из дома.
Надя тоже уже была готова. У подъезда стояли заказанные машины. Она встала, посмотрелась еще раз в зеркало, недовольно покачала головой, посоветовалась с Дашей, не слишком ли бледно выглядит («как покойница...»), вздохнула и быстро вышла. За ней двинулись Даша, Келлер, остальные гости со стороны невесты — знакомые девчонки из модельного агентства, какие-то молчаливые крепкие ребята...
У подъезда, где к Надиному белому джипу «Ламборджини» пристроился заказной шестидверный белый лимузин в свадебной мишуре и еще пара дорогих иномарок, собралась кучка зевак. Кто-то из Надиных знакомых рекламщиков притащил съемочную группу с телевидения. Когда открылась дверь и вышла Надя, все стоявшие на улице просто ахнули. Фотограф засверкал вспышкой, включилась телекамера. Надя машинально улыбнулась, помахала рукой в белой перчатке. Проходившие мимо дома люди как завороженные останавливались, улыбались. Какая-то маленькая девочка закричала во весь голос: «Мама!!! Мама!!! Смотри, какая красивая тетя!..» Народ засмеялся, кто-то захлопал в ладоши, и тут зааплодировали все вокруг. Она стояла на крыльце — бледная, в великолепном белом платье, с букетом белых роз — и смотрела на собравшихся своими прекрасными черными глазами. «Ангел!.. Красота какая!.. Мать вашу...» — раздавалось вокруг. Келлер открыл дверцу машины...
Вдруг Надя заметила что-то. Она вскрикнула и двинулась, все быстрее и быстрее, сквозь расступающийся народ куда-то налево. Там, буквально в десяти шагах от подъезда, за деревом стоял Барыгин. Надя, потеряв на бегу обе белые туфельки, повисла у него на шее.
- Спаси меня, Макарушка! Увези меня отсюда! Куда хочешь, сейчас!
Макар подхватил ее на руки и побежал к машине. Взревел мотор, завизжали колеса, и «Ниссан» Барыгина, развернувшись через двойную полосу, умчался куда-то в сторону Ленинградского шоссе — никто ничего даже не успел понять. Келлер потом оправдывался именно тем, что все вышло так внезапно: «Еще бы полсекунды, и я бы его, суку, пришил! Я же потом не мог по колесам палить, там вокруг были люди...» Келлер помчался было в погоню (на свадебном лимузине!), но, отъехав пару кварталов, резко затормозил: «А ведь силой ее не вернешь. Да и Саша так — не захочет...»
Когда Келлер приехал в ЗАГС, Саша все уже знал (кто-то позвонил, наверное, Даша). Выслушав рассказ Келлера, пробормотал только: «Я боялся... Но все-таки не думал, что так...» Помолчал. «Впрочем... В ее состоянии... Так и должно было быть». — «Нет, ну философ...» — только и подумал Келлер. Саша выглядел вполне спокойным. Он вышел из ЗАГСа и остановился в раздумьи, не зная куда идти. К нему подошли Лебедев, Келлер, Эдик, Даня, старичок-доктор.
- Пойдемте, что ли, в какое-нибудь кафе? Посидим. Раз уж все собрались... — предложил Саша.
Заказали кофе, выпивать как-то никто не решился. Вначале разговор не клеился. Говорить о происшедшем стеснялись, Саша молчал. Кто-то заговорил о политике, Саша неожиданно серьезно стал слушать, что-то отвечать. Перешли к экономике, Эдик и Келлер поспорили о чем-то, психиатр разговаривал с Даней... Так просидели чуть ли не час. Наконец кто-то встал и стал прощаться, зашевелились и остальные. Обнимали Сашу, хлопали по плечам, утешали: фигня, мол. Остались только Келлер и Лебедев. (Келлер шепнул: «Нет, ну какие нервы... Мы бы с тобой истерику устроили, я бы морду кому-то набил...» — «Утаил от премудрых и открыл младенцам, как говорится в библии, — многозначительно шепнул Лебедев. — Это про него. И то, что сегодня произошло, я считаю, лучший для него выход. Уж везет, так везет».)
- И вы идите, — улыбнулся Саша. — Чего меня утешать. А я еще посижу, подумаю...

Глава 11. Окончательный диагноз

Час спустя он уже был у квартиры Барыгина. Позвонил. Звонил долго и безрезультатно. Наконец, когда Саша застучал кулаком, из приоткрывшейся двери квартиры напротив, той, где жила мать Барыгина, осторожно выглянула какая-то старушка:
- Вам кого?
- Макара.
- Нету его.
- Сегодня не возвращался? Никого не привозил?
Старушка любопытно разглядывала Сашу, но не отвечала.
- Вы Нади не видели? Барашковой. Знаете ее?
- Извините, а вы кто?
- Саша Гагарин. Приятель Макара.
- Нету его, — пробормотала старушка.
- А Нади?
- Ничего я не знаю.
- Подождите, подождите! А не знаете, когда он будет?
Старушка закрыла дверь.
Саша решил зайти через час. Выйдя во двор, увидел дворника, возившегося у мусорных баков.
- Извините, вы Макара Барыгина не знаете? Он не приезжал?
- Недавно приехал. Вон его машина.
- А я звоню — не открывают...
- Ну, мало ли, ушел куда-то.
- Но сегодня точно приезжал?
- А откуда машина? Утром на ней уехал.
- А девушки вы с ним не заметили?
- А вы, собственно, кто такой?
Саша некоторое время послонялся вокруг дома, разглядывал окна. В квартире Барыгина, несмотря на жару, все окна были закрыты и плотно зашторены. Вдруг ему показалось, что в одном из окон между шторами на секунду мелькнуло лицо. Он опять пошел было к подъезду, но остановился: «Может просто померещилось...»
Он решил съездить сначала на Кутузовский проспект — там Надя снимала квартиру, и Саша знал ее хозяйку, учительницу-пенсионерку, жившую по соседству, знал, что Надя просила ее квартиру пока не сдавать, заплатила за несколько месяцев вперед. Барыгин вполне мог отвезти ее и туда. Если они, конечно, уже не летят куда-нибудь в самолете... Взял такси. По дороге он решил, что с этой квартиры и надо было начать: не могла же она вот так, сразу, и к Барыгину... Да и не нравилось ей никогда барыгинское жилье... Он настолько убедил себя, что Надя там, что, подъезжая к Надиной квартире, уже жутко волноваться.
Дверь тоже не открывали. «Наверное, в глазок видят, что это я...» — подумал Саша и пошел в соседний дом к хозяйке квартиры. Открыв дверь, она изумленно уставилась на него: она отлично знала, что Надя сегодня выходит за Сашу замуж, и вдруг — здравствуйте! Из-за спины учительницы стали выглядывать другие многочисленные члены ее семейства, уплотненные из двух квартир в одну. Несколько (Саша не смог их пересчитать) девочек от семи до двадцати лет, тощая сестра учительницы, какая-то совсем дряхлая старушка в очках — все, увидев Сашу, изумленно раззевали ртыы. Саша попросил второй ключ от Надиной квартиры. Вместе с учительницей они открыли дверь, но никого там не обнаружили. Саша устало сел.
Учительница просто умирала от любопытства, и Саша понемногу все ей рассказал. Она заахала, запричитала, потащила обратно к себе домой, усадила пить чай. Саша вынужден был все повторить еще раз. Взволнованные женщины решили немедленно действовать. План включал в себя еще одну поездку к Барыгину, обзвон нескольких Надиных знакомых. Сестре учительницы поручили звонить в аэропорт и пытаться узнать, не могли ли они уже улететь. Кто-то из старших дочек сел на телефон: «Ой, Мань! Привет! Ты случайно Нади сегодня не видела? Да, Барашковой. Представляешь, така-а-а-я история...» Саша встал и опять поехал к Барыгину.
На этот раз не только у Барыгина, но и в квартире напротив не открывали. Саша пошел во двор и долго разыскивал дворника. Тот сосредоточенно (даже слишком, как показалось Саше) мел тротуар, отвечал неохотно, на Сашу ни разу не взглянул. Но все-таки ответил, что Макар Семенович ушел, и что сегодня его не будет.
- Может, к вечеру придет? Я бы подождал.
- А может, и неделю не будет, кто его знает.
- Значит, говорите, сегодня он возвращался?
- Был. Но ушел. Идите. Нечего тут крутиться.
Все это было подозрительно. «Ниссан» Барыгина стоял на месте. Дворник, похоже, получил новые инструкции. В прошлый раз добродушно болтал, теперь просто отворачивался. Саша решил зайти еще раз часа через два и даже последить за домом, если понадобится. А пока перезвонил учительнице и по ее наводке помчался на Семеновскую, к одной близкой Надиной подруге. С час он разыскивал этот дом, но Нади не было и там.
Саша опять заехал к Барыгину, опять безрезультатно. Наступал вечер, окна барыгинской квартиры оставались темными. Еще пару раз Саша перезванивал учительнице, там тоже не было никаких новостей. Саша просто измучил себя предположениями. Неожиданно для себя зашел в какой-то ресторанчик, хотя Нади там в принципе быть не могло. Битый час он прождал свой заказ и уже потом сообразил, что мог ведь встать и уйти в любой момент — незачем было терять столько времени.
Но ожидая этот дурацкий заказ, он испытывал какое-то странное ощущение. Даже не ощущение, а уже почти идею. Но какую — пока все-таки не мог понять. Наконец опять вышел на улицу. Голова кружилась, куда ехать дальше, он не знал. Поехал домой.
Там были только Коля и Люба: Лебедев и Келлер загуляли. Саша обрадовался, что никто не будет приставать, у него болела голова. Но с Колей, несмотря ни на что, он с удовольствием пробеседовал до глубокой ночи. И не о случившемся сегодня с Сашей, а так, вообще...
Прощаясь, Коля пообещал прийти завтра — помочь в поисках. В доме остались только Люба и Саша. Уходя спать, Люба еще раз заглянула к нему. Саша, уже переодевшись из свадебного костюма в свою обычную джинсу, сидел за столом, опершись на него локтями и закрыв руками голову. Люба тихо подошла и коснулась Сашиного плеча. Он удивленно посмотрел на нее и долго как будто вспоминал — кто это? Но вспомнив, вдруг разволновалсяя. Люба попрощалась и уже почти вышла, когда Саша остановил ее. Всего-навсего попросил будильник — собирался завтра очень рано вставать. Люба принесла будильник и опять совсем уже было ушла, как вдруг Саша снова остановил ее. Молча взял ее за руки, поцеловал ей пальцы, потом, закрыв глаза, коснулся губами ее лба. Прошептал «До завтра!» — и Люба ушла. Так, по крайней мере, расскаазывала потом сама Люба. Говорила, что очень за него боялась, до самого утра, часов до семи, когда опять увидела спешащего Сашу. Он был бодр и весел. Спал, похоже, в одежде, но все-таки спал. Обещал вечером вернуться.
Он опять поехал к Барыгину. Трубку там по-прежнему никто не брал, дверь не открывали. Он позвонил в квартиру матери Макара, и все та же любопытная старушка, уже давно только и ждавшая за дверью его звонка, высунулась и сказала, что Макар уехал дня на три-четыре, — и опять спряталась. Дворника в этот раз он совсем не нашел. Саша перешел, как и вчера, дорогу, стал рассматривать окна барыгинской квартиры. Солнце начинало печь, но он не уходил и не отрываясь смотрел на шторы — с полчаса, не меньше. Ни малейших признаков жизни. «И вчера, наверное, померещилось» — решил Саша. Да и окна были такие грязные, что заметить сквозь них что-то было трудно — и вчера, и сегодня. Обрадовавшись такому решению проблемы, Саша опять решил съездить на Кутузовский к учительнице.
Там его уже ожидали. Неуемная учительница за вчерашний день объездила трех или четырех знакомых, обзвонила все гостиницы, даже заезжала к Барыгину: ни слуху, ни духу. Саша, сев в уголок, молча слушал ее болтовню, разглядывая всех собравшихся и как бы не понимая, о чем ему говорят. То оживлялся, то вдруг становился рассеянным. Все заявляли потом, что он очень странно вел себя в этот день, так что, «возможно, уже тогда все и начиналось». Он вдруг попросил, чтобы ему показали Надину квартиру. Осмотрел в двух больших, светлых, высоких комнатах буквально все. Увидел у кровати развернутую книжку в мягкой обложке. «Основной инстинкт» — прочел он, перевернув книгу. Спросил: «Можно, я почитаю?» — и, будто не расслышав смущенное бормотание хозяйки, сунул книгу в карман. Увидел на подоконнике колоду карт, поинтересовался, кто играл. Оказалось, Надя с Макаром. В дурака, пьяницу, очко, во что попало. Еще недавно, всего месяц назад. Надя скучала, даже плакала. Барыгин сидел целыми вечерами молча, уткнувшись в телевизор. Поговорить с ним о чем-то интересном не удавалось. И вдруг он предложил в картишки сыграть. Надя обрадовалась. «Именно этими картами играли?» — спросил Саша. Никто не знал. Но Саша все равно забрал колоду. Учительница напомнила, что пора опять звонить Барыгину — явно сплавляла его с глаз долой. Сама собралась съездить посоветоваться с Надиной подругой Дашей. Приглашала зайти еще раз вечером. Несмотря на все ободряющие заверения, у Саши на душе стало совсем погано.
В жуткой тоске пошел он пешком в сторону центра. Летняя, пыльная, душная Москва угнетала. Он шел по людным улицам, всматривался зачем-то в мрачные лица встречных — продолжал искать Надю? Был уже почти вечер, когда он немного пришел в себя. Позвонил — опять безрезультатно — Барыгину, учительнице, Лебедеву (тот со вчерашнего дня не возвращался) и присел на бульваре немного передохнуть. Потом думал опять сходить к Барыгину. Просидел он на скамеечке, наверное, не один час — так задумался. Он чего-то ужасно боялся. Вспомнил почему-то Любу. Потом подумал, что Лебедев, наверное, уже мог узнать что-нибудь новое о произошедшем. Потом вспомнил об Ипполите. Вспомнил, что Барыгин узнавал о здоровье Ипполита. Потом стал вспоминать самого Барыгина: на похоронах генерала, ночью в лесу, потом — вдруг — в той подворотне... С пистолетом в руке. Вспомнились его глаза — в те секунды, когда он поднимал пистолет. Саша вздрогнул: вернулось то странное ощущение, которое посетило его вчера в ресторанчике.
Только теперь он уже лучше понимал, что это была за... идея: ему обязательно нужно опять идти в ту подворотню. Барыгин, если он еще в Москве, обязательно захочет с Сашей увидеться — даже если вначале прятался. Чтобы поговорить. Или чтобы... Не важно. Где Саша, он не знает, и ему, кроме той подворотни, просто негде больше его искать... если припечет. Дом этот, кстати, был совсем недалеко. А почему, собственно, Саша не может ему понадобиться? Ничего более связного в объяснение своей идеи он придумать не мог. Да и не хотел. Но мысль была тяжелой: «Если ему хорошо, он не придет, — продолжал думать Саша. — Скорее придет, если ему плохо. А ему ведь наверняка плохо...»
Саша вскочил и чуть ли не побежал к тому дому. В подворотне было уже почти совсем темно. «Сейчас выйдет вон из той двери...» Никого. Он постоял, опять вышел на улицу. «Откуда столько народа? Вечер же...» — удивился Саша. Какие-то пацаны с криками носились на роликах. Прошли мимо две женщины с колясками. Саша не спеша пошел в сторону Лубянки. Он почти подошел к ЦУМу, когда кто-то вдруг тронул его за локоть.
- Сашок, пойдем, дело есть... — услышал он шепот Барыгина.
Как ни странно, Саша первым делом стал обрадованно рассказывать, как искал его сейчас в той подворотне...
- Знаю. Я там был. Пойдем, пойдем... — и они зашагали рядом, Макар — чуть впереди и справа.
Саша удивился. Но не сразу, а только когда понял наконец, как... странно то, что сказал Барыгин.
- Макар... А почему там? — спросил, останавливаясь, Саша.
Барыгин оглянулся, и, думая, похоже, о чем-то своем, сказал: — Лучше так... Иди сам, прямо, к моему дому. Дорогу знаешь? А я — по той стороне.
Он перебежал улицу, оглянулся, идет ли Саша, махнул в сторону Пушкинской и пошел сам, иногда оглядываясь. Саша послушно двинулся по своей стороне, Макар стал оглядываться реже. «Высматривает он, что ли, кого-то? Почему тогда мне не сказал, кого искать?» Так они прошли шагов пятьсот, и вдруг Саша почему-то задрожал. Не выдержал, махнул оглянувшемуся Барыгину. Тот сразу перешел обратно.
- Надя у тебя?
- У меня.
- А вчера это ты на меня в окно из-за шторы смотрел?
- Я.
- Как же ты...
Но не знал, что спрашивать дальше. И сердце колотилось так, что трудно было говорить.
Барыгин тоже молчал, будто задумавшись.
- Ну, я пойду, — сказал он вдруг. — А ты — по этой стороне. Так лучше будет... По разным сторонам... Увидишь.
Когда они наконец подошли к дому Барыгина, у Саши опять отнялись ноги, он еле шел. Было уже около десяти часов вечера. Окна в квартире Барыгина были по-прежнему зашторенные и темные. Саша перешел к подъезду с противоположной стороны улицы, Барыгин уже открывал дверь.
- Никто не знает, что я в городе. И у матушки я всех предупредил, что уезжаю, — прошептал он, хитро улыбнувшись. — Пойдем. Только тихо.
Чтобы не грохотать лифтом, поднялись пешком. Макар, стараясь не звенеть ключами, открыл дверь, впустил Сашу, запер дверь и даже накинул зачем-то цепочку.
- Пойдем, — прошептал он. С самого начала он почему-то говорил шепотом, старался выглядеть спокойно, но во всех его движениях чувствовалась какая-то внутренняя напряженность. Макар подошел к окну в большой комнате и таинственно поманил Сашу:
- Как начал телефон трезвонить, я сразу догадался, что это ты меня разыскиваешь. Потом в дверь колотить начал. В глазок тебя видел, слышал, как ты с Егоровной разговариваешь. Я ей строго-настрого велел помалкивать. Мол, разборки, все такое, не лезь в эти дела. А тебе — особенно приказал ничего не говорить. Ну, ты ушел, а я, типа, думаю: небось на улице околачивается? Подошел к этому окну, отодвинул штору — а ты прямо на меня смотришь... Вот как было.
- Где... Надя?
- Надя?.. Здесь... — чуть подумав, ответил Барыгин.
- Где?
Барыгин внимательно посмотрел на Сашу:
- Идем...
Он говорил шепотом, не торопясь, медленно и по-прежнему как-то странно задумчиво. Даже когда про штору рассказывал — говорил как будто вовсе и не об этом, а о чем-то другом... В комнате Барыгина, куда они вошли, кое-что изменилось. Комната была разделена на две части самодельной полиэтиленовой занавеской, висевшей на косо натянутой под потолком веревке. Полная луна сквозь щель в шторах бросала на пол и на толстый матовый полиэтилен узкую полоску слепящего холодного света. Все остальное терялось в темноте. Саша с трудом различал бледное лицо Барыгина, его блестящие глаза, внимательные, как-то неподвижно устремленные на Сашу.
- Свет включи, что ли? — сказал Саша.
- Не надо, — Барыгин взял Сашу за руку, чуть ли не силой усадил на стул. Сам сел напротив, придвинув стул так, что почти касался Сашиных коленей. — Чуть-чуть посидим, — попросил он. С минутту молчали. — Я, в общем, знал, что ты нас искать будешь, — заговорил он, начиная, как часто бывает, с маловажных деталей. — И что в ту подворотню припрешься — знал. Пошел туда, стою, думаю: вот, он меня ищет, а я в это время — его... На Кутузовском был?
- Был, — еле смог выговорить Саша, так опять колотилось у него сердце.
- Понятно. Вот уж, думал, забегают... А потом подумал: приведу его сюда ночевать, чтобы эту ночь вместе...
- Барыгин! Где Надя? — прошептал Саша. Уже не сдерживая дрожь, он встал. Встал и Барыгин.
- Там, — шепнул он, кивнув на полиэтиленовую занавеску.
- Спит? — шепнул Саша.
Барыгин опять внимательно посмотрел на него.
- Ну, типа того... Пойдем.. Только ты... того... В общем, пошли.
Он отогнул край занавески и оглянулся.
- Давай! — кивнул он, пропуская Сашу вперед. Саша прошел, Барыгин — за ним.
- Темно, — шепнул Саша.
- Сейчас привыкнешь, — пробормотал Барыгин.
- Это... кровать? — разглядел Саша.
- Подойди поближе, — тихо предложил Барыгин.
Саша сделал шаг, другой, и остановился. Он всматривался минуту или две. Стук сердца гулким эхом отдавался в мертвой тишине комнаты. Глаза постепенно привыкали к темноте. На диване кто-то спал, совершенно неподвижно: не слышно было ни шороха, ни дыхания. Спавший был накрыт с головой белой простыней. Вокруг — на диване, в ногах, на кресле, на полу — была разбросана одежда: белое платье, фата, кружевное белье, белые чулки, какие-то ленты. На столике у изголовья поблескивали в слабом лунном свете Надины бриллианты. Из-под простыни виднелись только пальчики левой ноги — белые, будто выточенные из мрамора, ужасно неподвижные. Почему-то покрытые тонким слоем чего-то блестящего... Саша смотрел и чувствовал, что, чем дольше он смотрит, тем мертвее и тише становится в комнате. Вдруг зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья. Саша вздрогнул.
- Пошли обратно, — тронул его за руку Барыгин.
Они вышли, уселись на те же стулья, опять друг напротив друга.
- Э, Саш, да ты, типа, опять дрожишь? — спросил Барыгин. — Как перед этими твоими припадками? И что с тобой делать, если начнется?..
Саша изо всех сил старался понять, что спрашивает Макар, вопросительно заглядывая ему в глаза.
- Это — ты? — выдавил он наконец, кивнув головой на ширму.
Барыгин кивнул и опустил глаза.
Помолчали минут пять.
- Потому что, — продолжил Барыгин свою предыдущую мысль, — потому что, если у тебя опять будет припадок, все эти жуткие вопли, все такое — могут догадаться, что в квартире кто-то есть. Заволноваться, вломиться... А я и свет специально не включаю, чтоб не догадались. Чтобы не знали, что мы тут заночуем...
- Подожди, — сказал Саша. — А я ведь и дворника и старушку спрашивал: не приводил ли ты Надю?
- Знаю. Я Егоровне сказал, что Надя забегала на десять минут и уехала в Переделкино. Они не знают, что она до сих пор здесь. Никто. Вчера мы так же вошли, совсем потихоньку, как сегодня с тобой. Я еще побаивался, что она не захочет потихоньку — дурак! Говорит шепотом, идет на цыпочках, платье подобрала, в руках несет, чтобы не шуршало, сама мне пальцем грозит — это она тебя так боялась. В машине истериика была, со страху, наверное, но сюда ко мне сама захотела ехать. Я сначала думал на Кутузовский — черта с два! «Там он меня, — говорит, — сразу найдет. Отсидимся у тебя, а завтра слиняем куда-нибудь. В Питер, скажем». А потом на Канары почему-то захотела. Легла и все повторяла и повторяла, что летим на Канары...
- Подожди. Как же ты теперь, Макар? Что же думаешь делать?
- Да вот за тебя волнуюсь — все дрожишь и дрожишь. Мы здесь переночуем, вместе. Я вот что придумал, еще утром: можно снять с кресел подушки, и вот тут, у ширмы, разложить, и тебе и мне, так, чтобы вместе. Входят, начинают ее искать, сразу находят и выносят. Меня начнут спрашивать, я признаюсь, что это я, и меня сразу уведут. Так пусть пока полежит, здесь, возле нас, возле меня и тебя...
- Да, да! — закивал Саша.
- Значит, не признаваться и выносить не давать.
- Н-ни за что! — решил Саша. — Ни-ни-ни!
- Вот и я так решил, чтоб никому не отдавать! Ночь проведем тихо. Я сегодня из дому только на час выходил, утром, а то все рядом с ней сидел. И потом вечером за тобой пошел. Вот еще только боюсь, что жара — запах начнется. Чувствуется уже, или нет?
- Не пойму, — принюхался Саша. — К утру наверное почувствуем.
- Я ее полиэтиленом обмотал, во много слоев, и швы скотчем заклеил, хорошим, американским. Уже поверх полиэтилена простыней накрыл. Да, а внутрь, в полиэтилен, дезодорантов разных налил, все, что в ванной нашел, одеколон какой-то... Так она и лежит... К утру, как посветлеет, посмотришь. Что ты, и встать не можешь? — с тревогой спросил Барыгин, видя, как сильно Саша дрожит.
- Нормально. Ноги пойдут, — пробормотал Саша, — это от страха, я знаю... Пройдет страх, я встану...
- Сиди, сиди, я пока нам постелю, положим тебя... и я с тобой лягу... и будем слушать... потому что я, парень, еще не знаю... я, парень, еще всего не знаю теперь, так и тебе заранее говорю, чтобы ты все про это заранее знал...
Бормоча что-то такое и дальше, Барыгин начал сооружать постель. Прошлую ночь он провел в кресле, но теперь обязательно хотел спать рядом с Сашей и тягал, по несколько штук сразу, через всю комнату, к самой занавеске разнокалиберные подушки с кресел и какие-то одеяла. Кое-как устроив постель, он подошел к Саше, нежно взял его за руку, поднял и повел. Оказалось, Саша и сам мог ходить: значит, страх проходил. Но, все-таки, он еще продолжал дрожать.
- В самом деле, братишка, — начал вдруг Барыгин, уложив Сашу слева, там было поровнее и помягче, и вытянувшись сам с правой стороны, не раздеваясь и закинув обе руки за голову, — сейчас жарко, и, понятно, скоро вонь начнется... Окна я боюсь открывать. А у матери на окнах стоят горшки с цветами, много цветов, хорошо пахнут. Я думал сюда перетащить, но Егоровна, пожалуй, догадается — она любопытная.
- Она любопытная, — поддакнул Саша.
- Можно, правда, накупить букетов и цветами всю обложить. Но, думаю, еще жальче будет, Сашок, в цветах-то!
- Слушай... — спросил Саша, будто вспоминая, что именно надо спросить, и как бы сразу же и забывая. — Слушай, скажи: а ты ее чем? Из пистолета? Того самого?
- Ага.
- Ясно. Я, Макар, еще вот что хочу у тебя спросить... (Я вообще много буду у тебя спрашивать, обо всем...) Но ты лучше мне сначала скажи, сразу, чтобы я знал: хотел ты ее убить перед моей свадьбой, в ЗАГСе, застрелить? Хотел или нет?
- Не знаю. Хотел, не хотел... — сухо ответил Барыгин, как бы даже немного удивившись вопросу.
- С пистолетом ты всегда ходишь?
- Почему ты спрашиваешь? Нет, конечно. Я про это только вот что могу тебе сказать, Саша. Я его из тайника только утром достал, потому что все дело было утром, на рассвете. А так он все время в книге и лежал... И... И вот еще что странно: выстрелил я точно в сердце... под самую левую грудь... а крови всего этак с пол-ложки столовой и вытекло. Больше не было...
- Это, это, это, — заволновался вдруг Саша, даже приподнялся, — это, это я знаю, это я читал... Это внутреннее кровоизлияние называется... Бывает, что даже и ни капли. Это если прямо в сердце...
- Стой! Слышишь? — быстро перебил вдруг Барыгин и испуганно присел. — Слышишь?
- Нет! — так же быстро и испуганно ответил Саша, смотря на Барыгина.
- Ходит! Слышишь? В большой комнате...
Оба стали слушать.
- Слышу, — твердо прошептал Саша.
- Ходит?
- Ходит.
- Закрыть дверь? Или?..
- Закрыть...
Барыгин запер дверь, и оба опять улеглись. Долго молчали.
- Ах, да! — зашептал вдруг Саша, по-прежнему взволнованным и торопливым шепотом, как бы опять вспомнив и ужасно боясь забыть что-то важное, даже привскочил на постели. — Да... Я ведь хотел... Эти карты! Карты... Ты, говорят, с ней в карты играл?
- Играл, — сказал Барыгин, помолчав.
- А где эти карты?
- Здесь... — пробормотал Барыгин, помолчав еще дольше. — Вот...
Он вынул из кармана колоду карт и протянул Саше. Тот взял, но как бы немного удивленно. Он понял вдруг отчетливо, что и в эту минуту, и давно уже, говорит не о том, о чем надо говорить, и делает не то, что надо делать. И что вот эти карты, которые он держит в руках и которым он так обрадовался, ничему, ничему уже не помогут. Он встал и схватился за голову. Барыгин лежал неподвижно и как бы не слышал и не видел его движений. Но неподвижные открытые глаза ярко блестели в темноте. Саша сел на стул и стал со страхом смотреть на Макара. Прошло с полчаса. Вдруг Барыгин громко закричал и захохотал, как бы забыв, что надо говорить шепотом:
- А того хмыря-то, ну того... помнишь, ну того хмыря, как она его — по шарам!!! Ха-ха-ха! Еще каратист... каратист этот... через забор... ой, не могу...
Саша опять испуганно вскочил со стула. Когда Барыгин затих (а он вдруг затих), Саша тихо нагнулся к нему, уселся рядом и, снова слыша как колотится сердце и тяжело дыша, стал его рассматривать. Барыгин не поворачивал к нему головы, как бы даже забыл о нем. Саша смотрел и ждал. Время шло, стало светать. Барыгин иногда вдруг начинал бормотать, громко, резко и бессвязно. Начинал вскрикивать и смеяться. Саша тогда протягивал свою дрожащую руку и тихо дотрагивался до его стриженой головы, до ежика его волос, гладил их и гладил его небритые щеки... Больше он ничего не мог сделать. Он сам опять начал дрожать, и опять у него вдруг отнялись ноги. Какое-то совсем новое ощущение наполнило сердце бесконечной тоской. Тем временем рассвело. Наконец он прилег на подушку, совсем обессилев и отчаявшись, и прижался лицом к бледному и неподвижному лицу Барыгина. Слезы текли из его глаз на щеки Барыгина, но, наверное, он уже не чувствовал собственных слез и даже не знал о них ничего...
По крайней мере, когда спустя еще несколько часов открылась дверь и вошли люди, Барыгина они нашли в полубессознательном состоянии, у него был жар, он бредил. Саша неподвижно сидел рядом с ним на подстилке и тихо, каждый раз, когда Макар начинал кричать или стонать, проводил дрожащей рукой по его голове, по щекам, гладил, успокаивал. Но он уже ничего не понимал, не отвечал на вопросы, никого не узнавал. Сам профессор Шнейдер, увидь он теперь Сашу, вздохнул бы и махнул безнадежно рукой: «Идиот. Всё. Полный идиот...»

* * *

Барыгин получил всего 15 лет. Учли его чистосердечное признание. Адвокаты уговаривали его закосить под невменяемого (он и в самом деле два месяца провалялся в психушке с тяжелым нервным расстройством), но Макар отказался.
Все его имущество перешло к брату Семену, который своей радости особо и не скрывал (да и потратить Барыгин, как ни странно, успел очень немного). Старушка Барыгина продолжает жить на свете и даже вспоминает иногда любимого сына Макара. Но как-то смутно — вряд ли понимает, куда он подевался.
Лебедев, Келлер, Даня, Птицын и многие другие живут по-прежнему, мало изменились, рассказывать о них особо нечего. Ипполит умер, даже раньше, чем ожидал, недели через две после Нади. Коля был потрясен всем происшедшим. Нина Александровна боится, что он какой-то не по годам задумчивый — может, и выйдет из него хороший человек.
Во многом благодаря Коле, устроилась и дальнейшая судьба Саши. Коля первый позвонил Евгению и рассказал, что случилось. Он не ошибся: Евгений позаботился о несчастном «идиоте». Саша опять попал в клинику Шнейдера, где и остается до сих пор.
Евгений тоже переехал в США, нашел там неплохую работу. Он довольно часто, раз в несколько месяцев, навещает Сашу. Врачи, хотя вида и не подают, все больше и больше склоняются к тому, что улучшения уже не будет. Евгений очень расстраивается и жалуется Коле, с которым изредка переписывается.
Съездив к Саше, Евгений каждый раз пишет не только Коле, но и еще одному человеку. В последнее время в этих письмах стали все чаще и чаще появляться кое-какие рассуждения о жизни вообще, описания собственных проблем... В общем, начинает завязываться что-то вроде дружбы. Этот человек — Люба Лебедева. Ничего более определенного об их отношениях сказать пока нельзя: переписываются себе и переписываются...
Вера Панчина совершенно неожиданно, наплевав на мнение всех родственников, вышла замуж за постоянно проживающего в США богатого и родовитого чеченца.
Через полгода Евгений написал Любе, что встретил Елизавету Прокофьевну, Валю и Вику со Щербицким у Саши в клинике (все они уже довольно давно жили у Щербицкого, который тоже обосновался в Америке). Свидание было странное. Евгению как-то даже слишком обрадовались. Вика и Валя прочувствованно благодарили его за его заботу о Саше. Елизавета Прокофьевна, глядя на Сашу, ревела: ему давно уже всё простили.
Про Веру они рассказывали неохотно (Евгений, правда, уже и сам почти все знал). Все, чего Панчины боялись, произошло буквально за полгода, потом пошли сюрпризы, о которых они и подумать не могли. Оказалось, что этот родовитый чеченец никакой не родовитый, да чуть ли и не чеченец вовсе, обычный эмигрант, с каким-то темным прошлым. Очаровал он обучающуюся в Гарварде Веру необыкновенным благородством своей души, истерзанной страданиями о судьбах родины, и до того очаровал, что та, еще до замужества, стала активисткой какого-то заграничного комитета за независимость Чечни и, более того, приняла ислам (какого-то терпимого, кажется, суфийского, толка, но от души, разве что паранджу не носила). Колоссальное состояние «чеченца» оказалось выдумкой. Плюс ко всему этому — за какие-нибудь полгода после свадьбы чеченец и его друзья успели окончательно поссорить Веру с семьей.
Бедная Елизавета Прокофьевна давно просилась домой, в Россию, и, уже совершенно не стесняясь, критиковала все заграничное. Ворчала: «Хлеба испечь нормального не могут, детей своих, как поросят, раскармливают... Хоть здесь, над этим бедным, по-русски поплакала». Саша по-прежнему никого не узнавал.
- Все, хватит! — всхлипнула Панчина. — Пора и мозгами пошевелить! И всё это — вся эта заграница, вся эта ваша Америка, — выдумка. И мы все — за границей — тоже выдумка... Вспомните мменя, сами еще увидите!.. — закончила она чуть ли не сердито, прощаясь с Евгением.

[1] Какой бойкий мальчик! Кто твой отец? (нем.)
[2] Генерал, павший в боях за свободу Родины (нем.)
[3] Сын коммуниста-героя. Я люблю героев. Любишь ли ты меня, малыш? (нем.)
[4] Еще совсем девочка (нем.)
[5] Никогда не лгите. Адольф, ваш искренний друг (нем.)




© «Новая литературная сеть», info@fdostoevsky.ru
при поддержке компании Web-IT