Текстовая реклама:







Часть третья / ИДИОТ. Роман в четырех частях

Глава 1. Девять куриц и монах

Елизавету Петровну Панчину время от времени одолевало загадочное беспокойство. Казалось бы, все у них в семье нормально, все «как у людей», так нет — начинало ей всякое мерещиться. Больше всего, естественно, волновали дочери: что растут какими-то... не такими! Какими-то... Какими-то... Панками становятся! Хиппи! — накручивала она сама себя.
А почему иначе Вере полгода назад приспичило налысо постричься, а? На колени перед ней бухнулась, еле упросила!.. Ну это, предположим, — со злости, чтобы мать измучить, потому что девка злая, самовольная, избалованная, но, главное, злая, злая, злая! Но эта толстая Валентина — тоже туда же, и свои космы обрезать затеяла! И ведь уже не со злости, не из выпендрежа, а искренне, как дура. Верка ее, видите ли, убедила, что без волос спать удобнее, что голова не будет болеть! И сколько, сколько, сколько, — вот уже пять лет, — было у них женихов! И какие хорошие ребята попадались. Чего же они ждут? Лишь бы матери нервы потрепать — больше нет причин! Никаких!
Наконец, вроде бы, пристроили Вику. Очень удачный жених. Деловой парень, интересный. И человек хороший — нравился Елизавете Прокофьевне. Но за Вику она и так боялась меньше, чем за других дочек: характер веселый, умница — не пропадет девка. Сильнее всего боялась Панчина за Веру. А насчет Валентины — и сама не знала, как быть: бояться за неее или нет? То казалось ей, что совсем пропала: двадцать пять лет, так в девках и останется. И при такой красоте!.. Елизавета Прокофьевна даже плакала по ночам (а Валя — спала себе спокойно). Что с ней такое — книжек перечиталась, или просто дура? Что не дура — это, впрочем, Панчина знала. Но что мокрая курица — в этом не сомневалась: вялая — не растолкаешь! Хотя мокрые курицы не вялые, фу! Совсем я с ними запуталась! И Елизавета Прокофьевна выходила из себя совсем уж из-за пустяков.
Валя любила, например, поспать. И видела много снов. Но снов невинных и пустых, как у семилетнего ребенка. Так Елизавета Прокофьевна и из-за этого стала психовать. Увидала как-то Валя во сне девять куриц — поскандалили! Почему? Трудно и объяснить. Только раз удалось Вале увидеть во сне что-то оригинальное — монаха, одного, в какой-то темной комнате, через которую она в страхе пыталась пройти. Хохотавшими сестрами сон был немедленно и торжественно пересказан Елизавете Прокофьевне. Та ужасно рассердилась и всех трех обозвала дурами.
Гм! Спокойная, как дура, а ведь грустит, совсем иногда грустная! О чем она горюет? Иногда она спрашивала об этом и Ивана Федоровича, грозно, ожидая немедленного ответа. Иван Федорович хмурился, думал, пожимал плечами и решал наконец, разводя руками:
- Мужа надо.
- Не дай бог такого, как ты! — взрывалась Панчина.
Но главной ее заботой была Вера. «Вылитая я, мой портрет, — думала Елизавета Прокофьевна. — Самовольный, скверный бесенок! Чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, господи, какой она будет несчастной!»
Только с месяц Елизавета Прокофьевна и отдохнула от этих забот. Все жили предстоящей свадьбой Вики. И Вера как-то подтянулась. Стала ласковой, приветливой. (Правда, на этого Евгения надо еще повнимательнее посмотреть, раскусить его надо, да и Вера, кажется, не больно-то в него втюрилась!) Но все-таки стала вдруг такая чудесная девушка — и как она хороша, боже, как она хороша, день ото дня лучше! И вот...
И вот только показался этот дрянной американский придурок, все опять пошло кувырком!
Вроде бы ничего особенного: так, всякие гадкие мелочи... но... Кто-то, например, позвонил Панчиным на автоответчик и измененным голосом сообщил, что Вера получает письма от Нади Барашковой...
Обо всем этом Панчина думала, пока тащила Сашу за собой, и дома, когда усадила его на веранде за круглым столом, около которого уже собралось все семейство. (Кроме Ивана Федоровича, еще не приехавшего из Москвы, все были в сборе. Даже Викин жених Щербицкий.)
Что еще? Ну, Вера три дня была сама не своя, со всеми переругалась, даже с Валей. Но такие закидоны бывали у нее и раньше.... Еще вдруг ни с того, ни с сего вспоминала Даньку Иволгина. Сегодня утром начала что-то хорошее о нем говорить — и вдруг расплакалась. Елизавета Прокофьевна ничего не понимала. И про этого проклятого «рыцаря бедного» на автоответчике что-то было.
«Зачем, зачем я к нему, как угорелая кошка, понеслась и сама его сюда притащила? — испугалась вдруг Панчина. — Господи, я сошла с ума, что я наделала! С молодым человеком про секреты дочери говорить, да еще... да еще про такие секреты, которые чуть ли не его самого и касаются! Господи, хорошо еще, что он дебил и... и... друг дома! Только неужели Вера прельстилась на такого уродика! Господи, что я плету! Тьфу! Нет, ну что мы за люди... В музее надо нас выставить, меня первую, сто рублей за вход. Не прощу я тебе этого, Иван Федорыч, никогда не прощу! И почему она теперь его не подкалывает? Вон, вон, сидит, во все глаза на него смотрит, молчит, не уходит, а сама же запретила приходить... А он сидит — перепуганный... Чертов болтун Женька! Ишь заливается, слова не дает вставить. Я бы сразу все поняла, только бы разговор на нужную тему перевести...»
Саша действительно сидел дурак-дураком, был и перепуган, и счастлив. Он до ужаса боялся взглянуть в сторону Веры. Но, в то же время, буквально замирал от счастья, что опять сидит с Панчиными, что сейчас опять услышит ее... После того ее странного звонка... Господи, что же она теперь скажет!
Он попытался слушать Евгения. Тот сегодня был в ударе. Говорили, кажется, о политике. Всем это уже осточертело, но Евгений завелся и не обращал ни на кого внимания. А когда появился Саша, стал, кажется, рассуждать еще увлеченнее.
- Позвольте, — возражал кому-то Евгений. — Я ничего и не имею против демократии. В демократии нет ничего плохого. В обществе должно быть равновесие. Как демократы и республиканцы в Америке. Но я не выношу нашей доморощенной демократии. Это же все привносное, импортное...
Валентина стала возбужденно возражать.
«Тоже мне... — изучала ее Елизавета Прокофьевна. — То спит да ест, не растолкаешь, и вдруг — на тебе! Оратор».
- Я, Саша, чем Вальку так завел, — улыбнулся Евгений. — Она не верит, что демократия у нас — интеллигентская игра. Простому народу начхать на все эти выборы, конституции и референдумы.
- А как же Советы, те, которым «вся власть»? — возразил Щербицкий.
- Тоже скажешь! Крестьянская община прошлого века — еще куда ни шло, а советы — коммунистическая затея. А уж что-то более импортное, чем марксизм в России, и представить трудно. И демократы у нас импортные, и коммунисты, все... И обычным людям на эти интеллигентские штучки, повторю, начхать...
- То есть, ты намекаешь, что наши родители — и твои лично, заметь, — строили коммунизм неискренне? — удивился Щербицкий.
- Ничего подобного я не говорил. И отношусь к большинству из них с уважением. И, между прочим, своих родителей никогда не осуждал за то, что они были членами партии. А теперь, когда все это кончилось — и подавно.
- Что, и культура у нас импортная? — перебила Валя.
- А что, у нас разве есть великие писатели, которые не были бы зеркалом революции или борцами за великую идею? Я, конечно, не специалист, но не могу припомнить никого из наших, кто, в мировом масштабе, сравнился бы с Агатой Кристи — все Солженицыны да Набоковы, обществоведы или интеллектуалы...
- А балет? — закричала Вика. — А шахматы?
Все засмеялись, даже Саша наконец-то улыбнулся. Но вдруг, спохватившись и вздрогнув с видом пойманного за шалостью школьника, взволнованно пробормотал что-то вроде: «Ну нет, наша культура...»
Евгений усмехнулся и продолжил:
- Я понял недавно одну забавную вещь. Всю суть русской, так сказать, демократии, или, если хотите, антикоммунизма. Вся суть — в приставке «анти». Вместе с кошмарами тоталитаризма и маразмом застоя отрицается все русское вообще. Они отрицают саму Россию, то есть ненавидят и бьют свою мать. Любой недостаток, любая неудача возбуждает смех и чуть ли не восторг. Ненавидят народные обычаи, русскую историю, все. Оправдать их может только их недомыслие, то, что свою ненависть к России они искренне принимают за истинную демократию. Эту ненависть к России совсем недавно некоторые наши демократы принимали чуть ли не за истинную любовь к отечеству, гордились тем, что лучше других понимают, в чем она должна состоять. Но теперь стали откровеннее, даже слов «любовь к отечеству» стали стыдиться, объявляют вредным и ничтожным само понятие «патриотизм». Это все я и осознал. И наплевать, как к этому отнесутся — правду нужно высказывать, не стыдясь, по-простому.
- Это ты как, прикалываешься, я надеюсь? — не выдержал наконец Щербицкий.
- Прикалываюсь? — веселился Евгений. — Вот у Саши спросите!
- Я, честно говоря, не очень в этом разбираюсь. И почти не общался... с демократами, — ответил Саша. — Но мне кажется, что вы... во многом правы. Что те наши демократы, о которых вы говорили, действительно иногда ненавидят всю Россию вообще, а не одни только порядки в стране. Конечно, не нужно так говорить про всех... — он смутился и замолчал.
Он и в самом деле всерьез воспринял болтовню Евгения — даже отвлекся от своих переживаний. Евгений, поглядывая на Сашу, усмехался. Но тут вдруг посмотрел на него серьезно:
- То есть, вы, Саша, мои слова, что ли, восприняли всерьез?..
- А вы разве не серьезно? — смутился Саша.
Все засмеялись.
- Осторожнее с ним, Саша, — сказала Вика. — Женя иногда как начнет какую-нибудь туфту нести, и с таким серьезным видом...
- Давайте сменим тему, — довольно резко предложила Валентина. — Мне что-то не хочется на эти темы шутить. Хотели идти гулять...
- Обязательно пойдем! — воскликнул Евгений. — Но в этот раз я не шутил. Поверьте мне, Саша. Вы меня очень заинтересовали. Клянусь, я не такой уж туповатый бизнесмен, каким, наверное, должен бы казаться. Хотя, конечно, ничего выдающегося... Можно, я у Саши еще кое-что спрошу? — обернулся он к дамам. — А потом сразу гулять. — Он опять обратился к Саше. — Это опять о том, чт — есть на самом деле, а чт — только слова. Вы не обратили внимания на интонацию, с которой в газетах, по телевидению описывают уголовные преступления? Во всех этих кошмарных репортажах можно заметить некую безысходность: вот, мол, смотрите, смотрите, какое вокруг быдло, чего, мол, от такого народа можно ожидать?.. И такой взгляд до сих пор воспринимается демократами как некая мужественная, честная гражданская позиция.
Валя фыркнула, Щербицкий пробормотал что-то недовольно, все смотрели на Сашу.
- Я согласен с вами, — тихо сказал он. — Подавляющее большинство так называемых демократов, интеллигенции считает простой народ быдлом.
- Ну, знаете, — возмутился Щербицкий. — Этот приколист — он же специально вас дразнит! А вы и попались.
- Я серьезно ему отвечал.
- Александр, — продолжал Щербицкий, — а вы не помните, о чем мы с вами как-то говорили, месяца три тому назад? О том, насколько честнее, насколько естественнее стала в России жизнь по сравнению с недавним прошлым. Как вы этому радовались! Мы говорили, что гордиться этим можем... И вдруг сегодня — такие обобщения!
Саша подумал и тихо, но уверенно ответил:
- Я хотел только сказать, что такое отношение к окружающему, как то, о котором спрашивал Евгений, стало чуть ли не нормой. И уже не поймешь, так говорят потому, что вокруг гадости, или все эти гадости уже происходят потому, что так говорят...
- Да какие, какие такие особые гадости? — улыбнулся Щербицкий. — Преступления? Поверьте, точно такие же преступления, и, может быть, еще более ужасные, и раньше бывали, всегда совершались, и не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут совершаться. Просто раньше было меньше гласности, а теперь стали вслух говорить и писать обо всем этом, поэтому и кажется, что все эти преступники только теперь и появились. В этом — ваша ошибка. Очень наивная ошибка, Александр, поверьте.
- Я согласен, что преступность и раньше была высокая. И преступления некоторые совершались — еще более страшные, чем сейчас. Но тогда самый закоренелый, самый нераскаявшийся преступник знал, что он нехорошо поступил. А теперь — убивают и тут же как ни в чем ни бывало едут... ну, скажем, пожертвования на храм делать. И чуть ли не гордятся своей «работой». Вот в этом-то, по-моему, весь наш нынешний ужас. И, обратите внимание, все эти наемные убийцы — молодежь...
Все молчали, удивленные серьезностью, с которой Саша говорил.
Скрипнула дверь, на веранду вошел улыбающийся Коля.
- А к вам Ипполит приехал погостить! — сообщил он Саше, поздоровавшись со всеми.
- Уже приехал? — встрепенулся Саша.
- Только что. Я ему помогал чемоданчик тащить.
- Поспорить готова, — вскипела Елизавета Прокофьевна, — что этот, — она показала на Сашу, — вчера к нему ездил прощения просить. Умолял, чтобы эта злая злючка удостоила чести сюда переехать. Ездил? Сам ведь говорил. Да или нет? Стоял перед ним на коленках?
- Не стоял! — обиделся Коля. — Наоборот! Ипполит Саше руку вчера поцеловал, я сам видел. Потом Саша просто сказал, что ему на природе легче будет. И тот согласился.
- Не надо, Коля... — пробормотал Саша, поднимаясь. — Зачем ты рассказываешь, я...
- Куда это ты? — спросила Елизавета Прокофьевна.
- Не беспокойтесь, Александр Сергеевич, — остановил его Коля. — И его не беспокойте, он измотанный весь, сразу на веранде поспать лег. Ему здесь очень нравится. И, по-моему, лучше с ним сегодня вообще не встречаться, а то он опять засмущается. А вообще он сказал, что ему вдруг стало намного лучше...
Саша заметил, что Вера, тихо сидевшая до этого в уголке, подошла к столу. Он не смел на нее взглянуть, но чувствовал, что она на него смотрит. Может быть, даже сердито.
- А мне кажется, Коля, — сказал Евгений, — ты зря его сюда привез. Это ведь тот самый несчастный паренек, который тогда заплакал и звал к себе на похороны? Он с таким вдохновением описывал автобазу за окошком, что ему обязательно о ней еще взгрустнется — будьте уверены.
- Точно! Наскандалит, подерется с тобой и уедет, — вот и вся история, — философски заметила Елизавета Прокофьевнаа.
- Ага, уж больно он автобазой этой хвастался, — согласился Евгений. — Без этой автобазы он не сможет эффектно уумереть. А ему — ну очень хочется умереть поэффектнее.
- Ну и что? — пробормотал Саша. — Не захотите ему все простить — не надо... Он и без вас умрет... Он просто на природе хочет побыть.
- О, я все ему прощаю! — улыбнулся Евгений. — Можете так и передать.
- Это не то. Тут все сложнее, — тихо ответил Саша, не подымая глаз. — Надо, чтобы и вы согласились принять от ннего прощение.
- В смысле? Я-то тут при чем? Я в чем-то перед ним виноват?
- Не понимаете — ну и ладно... Но ведь вы понимаете. Ему тогда хотелось... всех вас... благословить, что ли... И от вас благословение получить, вот и все...
- Милый Саша, — чуть испуганно покачал головой Щербицкий, переглянувшись с Елизаветой Прокофьевной и Евгением, — не может быть все так идеально. Вы прямо о каком-то рае на земле мечтаете. Рай — вещь трудная, Саша. Устроить его гораздо труднее, чем вам кажется. Давайте сменим тему.
- Всё. Пошли гулять, — скомандовала Елизавета Прокофьевна, сердито подымаясь.

Глава 2. Твой дядя застрелился!

И тут Саша подошел вдруг к Евгению и взволнованно сказал: — Евгений, я считаю вас самым благородным, самым лучшим человеком — несмотря ни на что. Поверьте...
Евгений только рот раскрыл от удивления. Еле удержавшись, чтобы не расхохотаться, он заметил вдруг, что Саша и выглядит как-то странно.
- А ведь вы, Саша, — понял вдруг он, — хотели совсем другое сказать. И, похоже, — он покосился на Веру, — совсем и не мне... Но с вами... все в порядке?..
- Не знаю... Ох... — Саша как-то странно и даже смешно улыбнулся. — И как вы почувствовали!.. Что я не к вам хотел подойти... — и вдруг воскликнул: — И не напоминайте мне про мое поведение.... с этими, которые денег хотели! Мне очень стыдно было эти три дня... Я понимаю, что я виноват...
- В чем?!
- По-моему, вам за меня стыднее, чем остальным, Евгений. Я сейчас уйду, не волнуйтесь.
- Чего это он? Припадки, что ли, у него так начинаются? — испуганно спросила у Коли Елизавета Прокофьевна.
- Не обращайте внимания, Елизавета Прокофьевна, это не припадок. Я сейчас уйду. Я знаю, что я... обижен природой. Я двадцать четыре года был болен, с самого рождения. Воспринимайте меня и теперь как больного. Я сейчас уйду, не волнуйтесь. Я не краснею, — чего от этого краснеть, правда ведь? — но я понимаю, насколько всех напрягаю... Это не самолюбие... Я эти три дня думал и решил, что при первой же возможности должен всех вас честно предупредить. Есть такие темы, — высокие темы, — на которые я не должен начинать говорить. Потому что обязательно всех насмешу. Мне про это сейчас напомнили... Я обо всем говорю простыми словами, это унижение для таких тем. Да и кто я такой, чтобы... И еще я... я возомнил, что здесь меня не могут обидеть и любят меня сильнее, чем я того стою. Но двадцать лет болезни не проходят бесследно. Так что нельзя не смеяться надо мной... иногда... правда?
Он озирался вокруг, будто ожидая ответа. Все стояли, удивленно глядя на него. И вдруг молчавшая все время Вера возмущенно воскликнула:
- Да кому, кому ты все это говоришь? Им? Им? Кто здесь стоит таких слов?! — разошлась она не на шутку. — Здесь все, все не стоят твоего мизинца, ни по уму, ни по сердцу! Ты честнее их всех, благороднее их всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Зачем ты так себя унижаешь? Зачем ты все в себе исковеркал, где твоя гордость?
- Мама рдная! — всплеснула руками Елизавета Прокофьевна.
- Рыцарь бедный! Вау! — крикнул в восторге Коля.
- Замолчите!.. Не смейте надо мной смеяться! Все! — набросилась вдруг Вера на Елизавету Прокофьевну, уже чуть ли не в истерике. — Почему меня все мучают? Все до одного! Чего они, Саша, ко мне из-за тебя пристают? Уже три дня. Я ни за что за тебя не выйду! Ни за что! Никогда! Заруби себе на носу! Разве можно выйти за такого смешного, как ты? Ты только посмотри на себя в зеркало!.. Стоит тут... А эти все дразнят, что я за тебя выйду замуж! Не выйду! Имей и сам в виду! Ты тоже с ними сговорился!
- Никто никого не дразнил, — удивленно пробормотала Вика.
- И в мыслях не было. Намека даже не было! — возмутилась Валентина.
- Кто ее дразнил? Когда ее дразнили? — стала выяснять Елизавета Прокофьевна. — Кто мог ей это сказать? Бредит она, что лли?
- Все говорили, все до одного, все три дня! Я никогда, никогда не выйду за него замуж!
Прокричав это, Вера грохнулась на диван и заревела, как маленькая.
- Да он тебя еще и не...
- Я тебя не просил, Вера, — сказал Саша.
- Что-о? — в удивлении, в негодовании, в ужасе переспросила Елизавета Прокофьевна. — Что та-а-кое?
- Я хотел сказать... Я хотел сказать, — заволновался Саша, — я хотел только объяснить Вере... Иметь такую честь... объяснить, что я вовсе не имел намерения... иметь честь просить ее руки... даже когда-нибудь... Это не я. Я тут не виноват, ей-богу, не виноват. Вера! Я никогда не хотел, и никогда у меня в мыслях такого не было, никогда не захочу, ты сама увидишь: будь уверена! Это какая-то клевета! Не волнуйся!
Он подошел к Вере. Она отняла лицо от подушки, удивленно посмотрела на него, поняла, чт он сказал и внезапно, чуть ли не взвизгнув, захохотала — да так весело и неудержимо, так заразителльно, что к ней присоединились все. Просто не могли удержаться. Сначала Вика: взглянула на Сашу, бросилась к Вере, повалилась рядом на диван и захохотала, дрыгая от смеха ногами. Потом и сам Саша улыбнулся, глядя на них. Тут уже не выдержали и все остальные.
- Ненормальные! — бормотала сквозь смех Елизавета Прокофьевна. — Так напугать, и тут же...
Остановиться смогли с большим трудом и не с первой попытки.
- Пойдемте гулять! — закричала Вика. — И Саша с нами! «Уйду, уйду...» — никто вас не отпустит. Что за милашка, Веера, а? Скажи, мам? Нет, я просто должна его поцеловать. Вера, можно поцеловать твоего Сашу? — и она чмокнула его в щечку. А Саша вдруг обнял ее, да так крепко, что Вика чуть не вскрикнула, посмотрел на нее счастливыми глазами и поцеловал в ответ.
- Идемте вперед! — потащила Вера Сашу. — Можно мы посекретничаем, мама? С отказавшим мне женихом? — она все еще смеялась.
- Слава богу! Слава богу! — повторяла Елизавета Прокофьевна, сама не зная, чему радуясь.
Щербицкий немного хмуро поглядывал на Сашу. Евгений тараторил без умолку, веселя Валю и Вику. Те как-то слишком радовались его шуткам — Евгений даже заподозрил, что его совсем не слушают. Сестры и в самом деле постоянно поглядывали на Сашу и Веру, идущих под ручку впереди. Щербицкий пытался заговорить с Елизаветой Прокофьевной уже на какую-то третью или четвертую тему, но та отвечала невпопад, тоже поглядывая на Веру.
Когда от дачи отошли шагов сто, Вера негромко спросила, знает ли Саша кафе у станции — «Зеленая скамейка»?
- Правда, симпатичный павильончик? Я иногда сюда одна прихожу, просто посидеть. И завтра рано утром, часов в восемь, когда все еще спать будут, приду — намек понял? А теперь отойди, надоело под ручку идти. Или, ладно, пройдем еще немного, но не говори мне, пожалуйста, ничего. Молчи, и все. Я хочу кое о чем подумать...
Насчет «помолчать» Сашу можно было бы и не предупреждать: от волнения он не то, что говорить не мог — дышал с трудом. Сердце колотилось, как ненормальное. Он не мог поверить, что ему назначено свидание. Уже примерно через минуту он решил, что есть, наверное, какой-нибудь другой повод для завтрашней встречи. Даже стыдно стало — как он мог только подумать, что это... любовное свидание!
Гулять в Переделкино было особенно негде — лесистые улицы между дачами, поросший соснами холм с церковью у станции, вот, пожалуй, и все. Но уж очень хорошая была сегодня погода и таких же «гуляющих», как Панчины, вокруг было много. Попадались и знакомые. С одного из участков, мимо которых проходила наша компания, вышли какие-то молодые люди, как понял Саша, знакомые Евгения. Двое или трое из них пошли рядом с Елизаветой Прокофьевной, Валей и Викой, один — веселый болтливый красавец — быстренько подстроился к Вере и стал ее развлекать. Вера с готовностью хохотала. Евгений познакомил этого парня и Сашу. Они пожали друг другу руки, приятель Евгения спросил что-то, но Саша то ли ничего не ответил, то ли промямлил что-то невнятное, так что парень внимательно посмотрел на него, потом на Евгения, потом на Веру — и, кажется, догадался, что здесь все не так просто... Но смутилась от этого почему-то только Вера.
Саша вообще ничего вокруг не замечал. Он, похоже, даже забывал иногда, что идет рядом с Верой. Ему хотелось куда-нибудь уйти, совсем отсюда исчезнуть. Оказаться в каком-нибудь мрачном, пустынном месте — побыть одному и подумать. Да хотя бы дома — уткнуться в подушку и пролежать так день, ночь, еще день. Иногда Саша представлял себе свои американские горы, одно место, откуда он любил смотреть вниз на поселок, на чуть заметную белую ниточку водопада, на белые облака, на заброшенную старую ферму на горе. Как хотел бы он сейчас очутиться там!.. И пусть бы здесь совсем забыли о нем. Лучше всего было бы, если бы его и совсем не знали, если бы оказалось, что все случившееся сегодня — сон. Но разве важно — во сне, или наяву все это было? Иногда вдруг он начинал подолгу рассматривать Веру. И взгляд его был очень странный: казалось, он смотрел на нее как на какой-то предмет вдали, или как на портрет — но не на нее саму.
- Чего ты на меня так пялишься? — не выдержала Вера. — Просто страшно становится. Как будто потрогать меня хочешь, лицо пощупать...
Саша, казалось, удивился, что к нему обратились, с трудом понял это, но ничего не ответил. А заметив, что Вера и все остальные смеются, начал вдруг смеяться и сам — странно, неестественно. Все вокруг совсем развеселились. Общительный парень, знакомый Евгения, просто прыснул со смеху. Только Вера сердито прошептала:
- Идиот!..
- Господи! Неужели она такого... неужели она совсем рехнулась! — проскрежетала тихонько Елизавета Прокофьевна.
- Да она прикалывается, мама, шутит. Как и тогда с «бедным рыцарем», — тихонько ответила Валентина. — Стёб, и ниичего больше! Опять над ним издевается. Только не слишком ли эта шутка далеко зашла? Пора все это прекращать...
- Еще хорошо, что на такого недоумка напала.
Саша слышал, что Вера назвала его идиотом. Он вздрогнул — но вовсе не от этого, про «идиота» он забыл мгновенно. В окне проехавшего мимо автомобиля он заметил лицо — знакомый холодный взгляд под тяжелым лбом, кривая улыбка, золотая цепь на шее... Машина пронеслась мимо. Саша даже не был уверен, не померещилось ли...
Но через минуту он начал вдруг испуганно озираться по сторонам и всматриваться во все проезжающие машины. Он понял, что Барыгин мог промелькнуть (померещиться?) неспроста. Где Барыгин, там и... Вера тоже скоро обратила внимание на Сашино беспокойство и помимо воли стала, как и он, оглядываться по сторонам. Возможно, она даже догадалась, кого Саша высматривает. И действительно, опасались они не зря.
Они почти дошли до перекрестка (последнего перед местным «пляжем», небольшим прудом, куда в жару сбегалась вся детвора), когда заметили подходящую по другой улице компанию — человек из десяти, не меньше. Впереди шли три девушки, две — довольно вызывающе одетые, в мини-юбках, ярких аляповатых маечках. За ними, весело гогоча, тащились какие-то парни. Внешне — очень разные. Пара солидных стриженых амбалов в фирменных спортивных костюмах, какой-то пьяненький коротышка в соломенной шляпе, длинноволосый очкарик в шортах и с магнитофоном на плече, несколько парней в белых рубашках и при галстуках, угрюмый мужик в камуфляже... Объединяло их только одно — сразу хотелось свернуть в сторонку и с ними не встречаться. Из магнитофона неслась какая-то тошнотворная попса, некоторые громко подпевали, кто-то весело матерился...
Панчинская компания притормозила, не доходя до перекрестка. Все, не сговариваясь, сделали вид, что заинтересовались рассказом остановившейся Елизаветы Прокофьевны. Группа неприятных любителей музыки уже почти прошла, как вдруг одна из девушек, одетая не так вызывающе, как две ее подруги, но тоже очень броско, притормозила, сказала что-то своим и повернула. За ней пошел один из парней в галстуке и поддатенький мужичок в шляпе, остальные остановились и стали с интересом наблюдать.
К нему приближалась Надя. Саша не видел ее уже месяца три. Все эти дни он собирался позвонить или заехать, но... Наверное, в глубине души встречаться не хотел. И не мог даже вообразить, как это произойдет, хотя иногда со страхом и пытался. Ничего приятного от этой встречи ожидать было нельзя. Несколько раз за эти шесть месяцев Саша вспоминал впечатление, которое произвело на него ее лицо — еще тогда, в первый раз, на портрете. Уже и тогда в этом впечатлении было слишком много тяжелого. Месяц в Сочи, когда он каждый день видел ее, казался ему просто кошмаром — он пытался об этом не вспоминать. Ее лицо мучило Сашу. Однажды, в разговоре с Барыгиным, он описал свое ощущение от этого лица как «бесконечную жалость». Ее лицо каждый раз вызывало у него острое и мучительное чувство сострадания. Это случилось и теперь. И не только это. Он понял еще кое-что. То, чего не мог выразить в беседах с Барыгиным. Он понял, что к чувству сострадания примешано другое чувство — ужас. Он вдруг понял, что Надя — сумасшедшая. Любя кого-то всем сердцем, увидеть вдруг этого человека в смирительной рубашке, прикованным к койке... — что-то подобное и испытал в эти секунды Саша.
- Что с тобой? — прошептала Вера, дергая его за рукав.
Он посмотрел в ее черные взволнованные глаза, попробовал улыбнуться, но тут же опять перевел взгляд на Надю, — она была уже почти рядом. Евгений продолжал рассказывать что-то веселое Валентине. Надя улыбнулась, глядя на Евгения:
- Точно! Я же говорю — он! Ты чего мобильник выключил? Когда нужно — не найдешь. Я думала, ты уже там, у дяди,, успокоилась, а он — пожалуйста, прогуливается, как ни в чем не бывало!
Евгений злобно покосился на Надю и поскорее от нее отвернулся.
- Что?! Друзей не узнаешь? Он еще не знает, представляете? Застрелился! Дядя твой сегодня утром застрелился! Мне еще в двенадцать позвонили. Все уже знают! Одни говорят, три миллиона на свой счет в Швейцарии перевел, другие — пять. Сегодня поехали его брать — не успели... Я-то думала, что вы с ним крутые, что и у тебя с финансами порядок... Как бы и тебя теперь не повязали. Развратнейший был старикашка... Ну, чао, меня ждут, звони! А во-время ты из его конторы слинял — хитрец, бля! Знал, небось, про все это, отлично знал: может, вчера еще знал, чем все закончится...
Потрясенный Евгений уставился на Надю. Елизавета Прокофьевна быстро повернулась и чуть ли не бегом припустила домой, за ней бросились остальные. Только Саша и Евгений застыли, глядя на уходящую Надю. Остался и приятель Евгения, ухаживавший сегодня за Верой. Он первым пришел в себя и возмущенно сказал:
- Нет, ну какая сука!
Надя резко обернулась, медленно вернулась и вдруг что есть силы ударила его коленкой между ног. Парень завопил, скорчился, но удержался на ногах и уже через секунду бросился на отскочившую Надю. И тут же на нем повис стоявший сзади Саша. Парень одним движением бросил его через плечо — Саша, шмякнувшись спиной о дорогу, остался лежать. Кто-то из Надиной компании бросился ей на подмогу, но через забор соседнего участка уже перемахнул новый защитник: перед взбешенным приятелем Евгения замер, плавно двигая ладонями, каратист, тот самый, с журналистскими наклонностями.
- Келлер! Черный пояс по карате, — отрекомендовался он с форсом. — Девочек обижать каждый может. Я вам, конечно, сочувствую, но искренне предлагаю остыть. Если нет — забьем стрелку, сегодня вечерком, например...
Но парень уже опомнился и взял себя в руки. Рядом вдруг притормозил неизвестно откуда взявшийся «Ниссан». Из него вышел Барыгин, открыл перед Надей дверцу, помог ей усесться. Отъезжая, высунулся в окошко и спросил со смехом у приятеля Евгения:
- Что, мудозвон, получил?
Догадавшись, наконец, с какими людьми связался, парень не ответил. Но, заметив поднявшегося Сашу, злобно прошипел:
- А с тобой, козел, я еще разберусь!
- Она сумасшедшая! Помешанная! Уверяю вас! — пробормотал Саша дрожащим голосом, протягивая ему зачем-то руку.
- Мне начхать! — Парень, заметив неспешно приближающихся друзей Нади, быстро (хотя и прихрамывая на обе ноги) пошел прочь. — Я тебя еще поймаю, сволочь! Из дому лучше не выходи! — крикнул он Саше напоследок.
Саша задумчиво побрел за Панчиными. Он не заметил, что Вера, отставшая от остальных, все это время внимательно наблюдала за происходившим, и только теперь медленно пошла к дому (взволнованной Елизавете Прокофьевне даже пришлось послать Щербицкого, чтобы поторопил ее). Догнав своих, Вера только фыркнула:
- Что такое? Посмотреть уже нельзя?

Глава 3. Влезет ли пуля в ствол

Елизавета Прокофьевна была потрясена. Она добежала чуть ли не до самого дома, таща за собой дочек и всех остальных. Ее отношение к Евгению коренным образом менялось. Он был «разоблачен», его «связи с этой тварью» были раскрыты. Валя и Вика, хотя и посмеивались над слишком уж сильным испугом мамаши, но, пожалуй, были удивлены не меньше нее. Щербицкий всю дорогу мрачно молчал. Вика попробовала было у него выяснить, что за дядя, что вообще стряслось? Но он пробормотал ей в ответ что-то невнятное, что-то про «полный бред» и опять задумался, Вика больше ни о чем его не спрашивала. Вера, наоборот, была совершенно спокойна и только ворчала, что все так бегут. Заметив Сашу, пытающегося их догнать, она лишь усмехнулась и специально больше не оглядывалась.
У самого дома они встретили взволнованного Ивана Федоровича, только что приехавшего из Москвы. Он с ходу спросил: «Где Евгений?» Елизавета Прокофьевна грозно прошла мимо. Панчин сразу увел всторонку Щербицкого и долго с ним о чем-то беседовал.
Постепенно все собрались в комнате у Елизаветы Прокофьевны, на веранде остался один Саша. Он сидел в уголке, будто ожидая чего-то, хотя и сам не знал, чего. Ему и в голову не приходило уйти — казалось, он забыл обо всем на свете. Из дома доносились звуки возбужденного разговора, постепенно стемнело, а он все сидел и сидел. Вдруг на веранду вышла Вера. Увидев в полумраке Сашу, она удивленно улыбнулась.
- Чего ты тут сидишь?
Саша вскочил и смущенно что-то пробормотал. Вера села. Подумав, опять уселся и Саша. Она внимательно его разглядывала.
- Может, чаю хочешь?
- Н-нет... Я не знаю...
- И этого не знает! Да, кстати, давно хотела спросить: ты как, за себя постоять сможешь? В физическом плане. В смысле разборок.
- А что... Кто?.. Никто же...
- Ну, если бы вдруг? Ты очень испугался бы?
- Думаю, да... испугался бы.
- Серьезно? Так ты трус?
- Н-нет... Может быть, и нет. Трус тот, кто боится и убегает. А кто боится и не убегает, тот не трус.
- А ты не убежишь?
- Откуда я знаю. Может, и не убегу.
- Я хоть и девчонка, а не убежала бы! Чего смеешься? — спросила она чуть ли не обиженно. — И кривляешься, как всегда — впечатление хочешь произвести? Не на ту напал... Как обычно на разборках стреляют? С близкого расстояния? Не попасть очень трудно, значит, кто первый пальнет, тот и победил? Как раньше на дуэлях?
- Ну вроде того... — улыбнулся Саша.
- А ты умеешь стрелять?
- Никогда не пробовал.
- И зарядить пистолет не сумеешь? С предохранителя снять?
- Не сумею. То есть, теоретически, конечно, представляю, но сам никогда не пробовал.
- Значит, действительно не умеешь, тут без практики нельзя! Слушай внимательно и запоминай: во-первых, купи патронов. Нужно, чтобы калибр — это ширина пули — был такой же, как у писстолета. Не меньше, но и не больше. Иначе пуля не влезет в ствол. Я думаю, продавец будет разбираться. А пистолет у тебя есть?
- Нет, — засмеялся вдруг Саша. — И не надо.
- Чушь! Завтра же купи. Говорят, иностранные пистолеты хорошие, но наши тоже неплохие, мне один парень рассказывал, их даже экспортируют. Патроны вставляются в обойму. Да, чуть не забыла! Оружие нужно чистить и почему-то обязательно смазывать. Найди где-нибудь масла, я думаю, и растительное подойдет, но лучше специальное машинное, к швейным машинкам обычно такое прилагается, в маленьком удобном флакончике с длинным носиком. Протри пистолет тряпкой, потом все-все смажь (сначала протри, потом смажь, а не наоборот — иначе все масло сотрется!) Чего ты улыбаеешься? Я хочу, чтобы ты ходил в тир, каждый день, и научился метко стрелять. Договорились?
Саша смеялся. Вера сердито топнула ногой. Ее серьезный тон удивил Сашу. Он понимал, что надо бы кое о чем спросить — о чем-то более серьезном, чем смазка пистолета. Но все вылетало у него из головы, когда он смотрел на сидящую рядом и говорящую ему что-то Веру... И что именно она говорила — было уже не важно.
На веранду вышел хмурый Иван Федорович — он куда-то отправлялся.
- А, Александр, ты... Нам не по дороге? — спросил он, хотя Саша и не думал уходить. — Пойдем, нам почти по пути, подвезу, расскажу кое-что...
- До свидания, — сказала Вера. Она протянула Саше руку и на какую-то секунду задержала ладонь в его руке.
На веранде было уже темно, Саша не смог разглядеть выражения ее лица. Только через минуту, когда они с Панчиным уже выезжали за ворота, он понял и второй смысл слов «до свидания». Саша взволнованно прижал правую руку, сжатую в кулак, к груди.
Иван Федорович стал что-то быстро и тревожно рассказывать. Если бы Саша мог в эту минуту быть внимательнее, он догадался бы, что Иван Федорович хочет у него что-то выведать. Или даже прямо о чем-то спросить — но никак не решается, боится. Впрочем, Саша вообще его не слушал — так разволновался. Только когда Иван Федорович во второй раз переспросил о чем-то, Саша смущенно признался, что все прослушал. Панчин сердито пожал плечами.
- Странные вы все какие-то стали. Не понимаю, с чего Лиза так завелась. Истерика просто какая-то, плачет, повторяет, что нас опозорили. Кто? Как? Когда? Я, признаюсь, сам был хорош — чего скрывать! — но эту... беспокойную девушки (и хамку, к тому же) можно легко осадить — сегодня поговорю кое с кем... Все будет тихо, ласково — но надежно. И не таких обламывали. Согласен, много неясного — но, ничего не зная, так психовать! Толком никто ничего не понимает, а все заводятся...
- Она душевнобольная! — пробормотал Саша, вспомнив вдруг о выходке Нади.
- Точно! Если ты про... эту. Я тоже, было, так думал. Тогда и проблем никаких. Но теперь, мне кажется, все сложнее, не зря ее боятся. Это не болезнь, а симуляция. Девка вздорная, конечно. Но какая изощренная, зараза! Как она сегодня насчет Альфреда Алексеевича — а? Так все подстроить!..
- Какого Альфреда Алексеевича?
- Господи, Саша! Я же тебе все про него рассказал — до сих пор успокоиться не могу, руки-ноги дрожат. Альфред Алексеевич Радомский, дядя Евгения...
- Правда, что ли? — воскликнул Саша.
- Застрелился. Утром, в девять часов, у себя в кабинете. Дядька почтенный, энергичный, хоть и шестьдесят лет — в общем, точь-в-точь, как она говорила. Ордер на арест, огромные бабки...
- Откуда же она...
- Ха-ха! Да ты знаешь, с какими типами она теперь общается? А сейчас уже и в новостях передали... Но как она Евгения подставила, а? Насчет того, что он заранее оттуда уволился... Нет, она не сумасшедшая. Я, конечно, не верю, что Евгений мог заранее знать про дядю, то есть что такого-то числа в девять часов, и так далее. Но мог все это предчувствовать. А я-то, а мы-то все, и Щербицкий, носились с ним — ах, такой крутой дядюшка! Ужас! Ужас! Впрочем, я Евгения ни в чем не обвиняю — прямо тебе говорю. Но все-таки очень уж подозрительно... Щербицкий в шоке. Как-то странно все сложилось.
- Что подозрительно?..
- Все, вроде, в порядке! Не придерешься. Я и не намекал ни на что. Свои-то деньги, я думаю, у него в целости-сохранности. Лиза, разумеется, и слышать теперь о нем не хочет... Но главное, все эти семейные драмы — или дрязги? — не знаю... Ты, можно сказать, друг дома, Саша. Вообрази: сегодня вдруг оказывается, что Евгений, якобы, уже больше месяца назад признался Вере в любви и получил, якобы, от ворот поворот...
- Не может быть.
- Да тебе откуда знать-то? Постой, постой, — Панчин от удивления даже затормозил. — Ты, может, что-нибудь об этом знаешь? И зря я с тобой... разоткровенничался, ведь ты... ты... можно сказать, такой человек...
- Я ничего не знаю... о Евгении, — пробормотал Саша.
- И я ни черта не знаю! — Панчин опять нажал на газ. — Меня... меня, Саша, Лиза просто урыла! Сейчас только — какая сцена была! Я тебе как сыну родному все это говорю... А Верка! Просто издевается над матерью. Про то, что она с месяц назад Евгения, вроде бы, отшила — сестры догадались, сама — ни гу-гу. Сумасбродное существо, слов нетт! Хорошего, пожалуй, тоже много — искренняя, умница... Но характер — бешеныый. И фантазерка, черт бы ее побрал! Над матерью сейчас в открытую потешалась. Над сестрами издевалась, над Щербицким. Про меня и говорить нечего: меня она редко когда не подкалывает. Но ведь я что... Люблю ее, понимаешь ли... Люблю даже за то, что она надо мной смеется. И, кажется, этот чертенок и меня за это любит. Думаю, сильнее, чем других. Поспорить готов, что она и над тобой уже поиздевалась. Я вас сейчас застукал за шурами-мурами: болтала, как ни в чем не бывало — и это после такого скандала!..
Саша смутился, но промолчал, еще крепче сжав правый кулак.
- Дорогой ты мой Александр Сергеевич! — с чувством сказал вдруг банкир. — Я... И Елизавета Прокофьевна... Кстати, ии тебе от нее только что досталось, и мне опять, за компанию — не понимаю, я-то тут при чем?.. Да, так вот: мы тебя все-таки любим, искренне любим и уважаем. Несмотря ни на что, в смысле — каким бы ты иногда ни казался... Но согласись, дружище, согласись сам, каково нам было услышать: этот хладнокровный бесенок вдруг заявляет с улыбочкой, что Надя, эта «душевнобольная»... Кстати, заметь, те же слова, что и ты мне сейчас сказал — как сговорились... Да, так вот, заявляет: «Эта душевнобольная вбила в голову выдать меня замуж за нашего космонавта — для этого и пытается Женьку скомпрометироовать» — и хохочет, заливается... Вышла и дверью хлопнула. Все просто рты пораскрывали. Потом мне рассказали про вашу сегодняшнюю сценку (ну, ту: «Не выйду за него!» — «А я и не сватался») и... и... Послушай, Саша, ты человек не обидчивый и очень рассудительный, я это давно заметил, но... не сердись: ей-богу, она над тобой смеется. Как ребенок смеется. Поэтому не сердись на нее. В самом деле смеется! Не подумай чего-нибудь плохого — она просто дурачит и тебя, и всех нас, от безделия. Ну, прощай! — Они уже давно стояли у развилки, Панчину налево, Саше направо. — Веришь, что мы к тебе отлично относимся? И всегда будем... но... Ладно, мне пора. Пока! Давно я так плохо не сидел в тарелке (или как там говорится?)... Ох, ну и лето!

Оставшись один, Саша осмотрелся, быстро подошел к тусклому фонарю, развернул маленькую бумажку, которую все это время крепко сжимал в правой руке, и прочел:
Завтра в восемь часов. Кафе «Зеленая скамейка». Есть разговор.
P.S. Надеюсь, никому не разболтаешь о нашем свидании. Стыдно, конечно, о таких элементарных вещах предупреждать, но я подумала, что стоит — при твоем-то чудаковатом характере.
P.P.S. И записку пишу для подстраховки. Вдруг ты устного намека не понял. И кафе — то, что у станции. И утром в восемь, а не вечером в восемь. Тебе должно стать стыдно, что я все это пишу.
Взволнованный Саша, пряча записку, повернулся и буквально налетел на кого-то, стоявшего в темноте у него за спиной.
- Здравствуйте, Александр, — поздоровался человек. Саша облегченно вздохнул:
- А, это вы, Келлер...
- Прослонялся весь вечер у дома Панчиных — войти, конечно, не мог... Потом, когда вы уехали с банкиром, огородами вас догонял, еле успел. Смотрю — опять. Ночью, один. Очень опасно. Мне леггче было бы, если б вы вели себя осторожнее. Я постараюсь на глаза не попадаться, но будьте спокойны — я где-то рядом. Все будет в порядке.
- В каком смысле?
- В прямом. Этот белобрысый, которого вы удержали — Юрик Моловцов, я узнал — он серьезный мужик. Если пообещал — обязательно придет разбираться, скорее всего и не один. Может и искалечить со злости — обидчивый, жуть! Людей вроде меня или Барыгина он тронуть побоится, а на вас отыграться может вполне — за троих. Я слышал, как он о вас расспрашивал — где живет, да кто такой... Может, уже и сейчас где-то у дома прячется. А если у него вдруг... травма... гм... серьезная — и пристрелить может. У вас ведь ствола своего нет?
- И вы туда же! «Ствола!» — захохотал Саша. Келлер очень удивился. Саша хохотал, согнувшись пополам, не мог остановиться, Келлер даже обиделся: он действительно переживал за Сашу, и вдруг — такое веселье.
- Он в самом деле рассвирепел. Не надо было его хватать...
- А он меня? Вон как киданул! — смеялся Саша. — Спина до сих пор болит. Мы в расчете, не за что нам драться. Я у него прощения попрошу, вот и все. Ну, а полезет — так полезет! Подумаешь, ствол. Ха-ха! Я теперь тоже умею с пистолетом обращаться! Меня только-что научили. Вы умеете с пистолетом обращаться, Келлер? Надо прежде всего купить патронов — подходящего размера, не больших, такие не влезут, но и не маленьких. Еще пистолет нужно почистить и обязательно смазать маслом. Растительное тоже подойдет, но лучше — для швейных машинок, — Саша хохотал, не мог остановиться. — Не забыть смазать, дружище! Дай я тебя обниму, хороший мой. Не сердись!.. Нет, но как ты выскочил! Через забор и в стойку — оп-па! Вот они мы! Заходи ко мне как-нибудь — выпьем! Напьемся! У меня трехлитровая бутылка виски есть! Лебедев на днях впарил, якобы по дешевке. А я думаю: какая, к черту, разница? И купил! Всю компанию соберу! Ты этой ночью спать собираешься?
- Да как всегда...
- Ну, сладких снов!
Саша, продолжая смеяться, перешел через дорогу и пошел куда-то прямо через лес. Келлер озадаченно смотрел на него. Он еще не видел Сашу в таком странном состоянии. Даже представить себе такого не мог...
«Это у него, скорее всего, нервное. Переволновался. Но, пожалуй, не струсит. Такие вот и не трусят, — думал про себя Келлер. — Гм, три литра... Очень даже ничего. Конечно, это не виски, — у Лебедева-то! — так, фальшивка какая-нибудь. Но нам не привыкать: да хоть бы и портвейн! Гм... А Сашка ничего мужик. Люблю таких. А чего я, собственно, стою?.. Самое время выпить», — и Келлер уверенно зашагал в сторону Лебеддевской дачи.

Что у Саши было не все в порядке с нервами — тут он был прав. Саша долго бродил по темному лесу и очнулся от своих мыслей только у чьих-то освещенных дачных участков. Причем, по дороге мимо них, вспомнил Саша, он только что уже несколько раз прошел — бродил, задумавшись, туда-обратно. Но вспомнить, о чем же все это время думал, он не смог бы, если б даже захотел. Вспомнил, правда, одно свое «открытие» (и от этого снова рассмеялся): Вера, понял он, тоже боится разборок с этим белобрысым — именно поэтому и завела разговор об оружии. Смешного было мало, но Саше почему-то хотелось смеяться. «Ха! — остановился он вдруг, вспомнив еще кое-чтто. — Ведь когда она вышла на веранду, очень удивилась, что я там сижу — даже засмеялась... Но записочка уже была у нее в руке!» Он достал записку, нежно поцеловал ее, потом вдруг опять погрустнел, надолго задумался.
Увидев что-то вроде скамейки, присел передохнуть. Вокруг была тишина. Ни у кого не играла музыка, одно за другим гасли окошки в домах, электрички уже не ходили. Ночь была тихая, теплая, темная.
Сказал бы ему сейчас кто-нибудь, что он просто влюбился, влюбился как мальчишка — он бы возмутился. Он ни на секунду не допускал мысли, что Вера может его любить, что у них вообще что-то может быть. Полюбить такого! Бред! Все это так, шуточки, прикалывается девушка. Да и Иван Федорович предупреждал... И никаких обид — на что, собственно? Саша просто думал, как завтра опять увидит ее рано утром, будет сидеть рядом, будет слушать, как полагается заряжать пистолет, и смотреть на нее. Больше ничего ему и не надо было. Что за дело она с ним хочет обсудить? Да, пару раз он вспомнил об этом, но как-то так... Думать об этом сейчас не хотелось.
Шорох колес тихо подъехавшего джипа с выключенными огнями привел его в себя. Открылась дверца, Барыгин вышел, но рядом с Сашей не присел, остался стоять.
- Так и знал, что где-нибудь здесь бродишь, недолго и проискал.
Это была их первая встреча после... той встречи в подворотне. Саша растерялся и внутренне весь сжался.
Барыгин, конечно, догадывался о произведенном впечатлении. Но хотя чуть и переигрывал вначале — говорил как-то слишком развязно, — Саша быстро понял, что перед ним самый обычный Барыгин, такой же, каким был всегда.
- Как ты меня нашел? — спросил Саша, просто чтобы что-то сказать.
- Келлера встретил. Показал, куда ты побрел. Ну, думаю, так и есть.
- В каком смысле «так»? — тревожно переспросил Саша.
Барыгин только усмехнулся.
- Зря ты, Саша, мне названивал. На кой тебе все это? А вот она меня за тобой прислала. Что-то очень важное хочет сказать, лично. Я тебя отвезу, прямо сейчас.
- Я завтра приеду. Пойдем сейчас ко мне? Посидим...
- Я все, что хотел, тебе сказал. Счастливо.
- Не хочешь? — тихо спросил Саша.
- Ну ты и тип... — хмыкнул Барыгин.
- Почему? И откуда такая злость? — грустно спросил Саша. — Ведь ты сам теперь знаешь, что все, что ты подозревал, — неправда. А ведь я, между прочим, так и думал, что ты до сих пор на меня злишься. Знаешь, почему? Потому что ты тогда... на меня... Вот злость твоя и не проходит. А я помню только одного Макара Барыгина: того, с которым я в тот день крестами менялся. Я же тебе вчера сказал, чтобы ты и думать обо всем этом бреде не смел. И говорить об этом со мной даже не пытайся! Чего ты меня избегаешь? Руки, небось, не подашь? Говорю тебе: все, что тогда было — сплошной бред. Я всё понял, что ты тогда думал — так понял, как будто это я сам был. Того, что ты вообразил, не было и не могло быть. Откуда тогда наша злость?
- Да уж, у тебя — и злость! — засмеялся Барыгин. — А к тебе я теперь, действительно, никогда уже не приду... — немного напыщенно закончил он.
- Так сильно меня ненавидишь, что ли?
- Просто не люблю. Чего мне с тобой разговаривать? Ты, прямо, как маленький: захотелось игрушки — вынь да положь! А сам ни хрена не понимаешь. Наговорил, наговорил мне вчера! Так я же тебе верю, мудень ты... Каждому твоему слову верю и знаю, что ты меня никогда не обманывал. И не обманешь. А все равно я тебя... не люблю. Ты сказал, что все забыл. Что крестного брата Барыгина помнишь. А не того Барыгина, который тебя подстрелить хотел. Но откуда тебе знать, — Макар опять усмехнулся, — чт я думал и думаю? Может, я ни разу не пожалел об этом? А ты: все прощаю, мол!.. Да я через час думал уже совсем о другом, а об этом...
- И думать забыл, — подхватил Саша. — Ежу понятно. Спорим, ты прямо оттуда к ее дому опять понесся? Вечером под окнами стоял? Нашел, чем удивить. Если бы ты о чем другом мог тогда думать, может, и пристрелить меня не захотел бы... У меня еще утром первое предчувствие появилось, ты уже тогда так выглядел... Когда крестами менялись, тогда и заподозрил... И к маме своей зачем ты меня водил? Хотел хотя бы так себя удержать? И не может быть, чтобы ты так прямо думал: «вот, сейчас его замочу». Просто почувствовал, как и я... Мы оба это одновременно почувствовали. Не направь ты тогда на меня пистолет (только Бог меня спас) — как бы я сам теперь перед тобой стоял? Ведь я же тебя все равно в этом заподозрил! Что твой грех, что мой — одно и то же! (Да не морщись ты! Ну, чегоо ты ржешь?) «Ни разу об этом не пожалел»! Да, может, если бы ты даже и захотел — не смог бы покаяться. К тому же не любишь меня. Да будь я как ангел перед тобой невинен, все равно, пока будешь думать, что она не тебя, а меня любит, ты терпеть меня не сможешь. Это и есть ревность. Вот только знаешь, Макар, что я за эту неделю понял? Она тебя теперь больше всех любит. Чем больше мучает, тем сильнее любит! Она, конечно, не признается. Но надо уметь такие вещи видеть. Для чего она, в конце концов, за тебя все-таки выходит? Когда-нибудь сама скажет. Некоторые женщины именно такой любви и хотят, и она такая! Твой характер и твоя любовь должны ее просто поразить! Женщина способна замучить издевательствами и насмешками, и ни разу угрызения совести не почувствовать. Потому что будет думать: «Сейчас измучаю до смерти, но зато потом все сполна отдам — своей любовью...»
- Э! — захохотал Барыгин. — Да ты, я вижу, и сам вляпался! Что-то я этакое слышал...
- Что ты мог слышать?! — подскочил Саша.
Барыгин совсем развеселился. Он с удовольствием слушал Сашу, Сашин испуг еще больше его обрадовал.
- А уже не важно, что слышал. Я уже и сам все увидел — вот только-что. Смутился, золотой мой... И весь этот базар про женскую любовь! Чтобы ты — да о таком рассуждал! Готов парень!
- Что-то я тебя не понимаю...
- Надька мне еще давно все про тебя объяснила. А сегодня я и сам увидел — идет под ручку, глаз отвести не может... Она и вчера мне доказывала, и сегодня, что ты в Верку влюбился, как котяра. Мне то что? Твое дело, Сашок. Но если ты Надьку разлюбил, это еще не значит, что она тебя разлюбила. Ты же понимаешь, что она хочет тебя на Верке женить. Слово дала, блин! Говорит: «Только так, Барыгин! Они в ЗАГС — и мы в ЗАГС». Понять этих заморочек я не могу: или любит тебя без ума, или... А если любит, так какого хрена к той в постель подкладывает? Говорит: «Хочу его видеть счастливым». Выходит, любит.
- Мне кажется, что она... немного того... не в своем уме...
- Да бог ее знает... Нет, это ты сам чего-то того... Хотя... Она сегодня назначила день, вот когда в машине ее вез: говорит, через три недели, а может и раньше, точно заявление подаем. Поклялась. За тобой теперь дело, Сашок, хе-хе!
- Это же бред какой-то! Этого... того, что ты про меня говоришь... никогда не будет! Завтра я к вам приеду...
- Это ты один считаешь, что она сумасшедшая. Ни хрена не сумасшедшая, а умная баба. Вон какие письма туда по электронной почте отправляет. Я ей специально компьютер купил...
- Какие письма? — испугался Саша.
- Туда пишет, к той, а та читает. Чё, не знаешь? Ну, так узнаешь. Сама тебе покажет.
- Не верю! — Саша вскочил.
- А что такого? Да ты, Сашок, я вижу, только стал на мою дорожку. Подожди: будешь частных детективов нанимать, сам день и ночь следить и вынюхивать, если только...
- Прекрати! — возмутился Саша. — И никогда больше об этом не говори, — он помолчал. — Слушай, Макар... Я вот сеййчас бродил здесь и вдруг стал смеяться. Просто вспомнил, что именно завтра у меня день рождения. То есть, теперь уже сегодня. Пошли ко мне? Выпьем, ты пожелаешь мне... того, чего я сам не смогу пожелать. Именно ты. А я за твое счастье выпью. Или отдавай крестик обратно! Ты ведь его, несмотря на то, что со мной сделать хотел, все еще носишь?
- Угу... — смутился Барыгин.
- Всё! Поехали! Я хочу, чтобы ты был, когда моя новая жизнь начнется! Ты еще не догадался, Макар, что сегодня у меня новая жизнь начинается?
- Да уж вижу...

Глава 4. Апокалипсис и каннибализм

Когда они подъехали к даче Лебедева, Саша с удивлением увидел на ярко освещенной веранде толпу народа. Хохот, музыка, гвалт — похоже, хорошо сидели. И, судя по всему, уже довольно давно. Компания была знакомая. Странно только было, что все сбежались именно сейчас — про свой день рождения Саша и в самом деле вспомнил совершенно случайно, никого не звал. Увидев Сашу, все радостно заорали. Саша признался, что у него день рождения, и тут уж совсем невообразимое началось. Все лезли поздравлять: кто-то бурно, кто-то тихонько, от души. Присутствие некоторых гостей Сашу удивило. Бурдовского, например. Но больше всего он изумился, увидев Евгения. Немного испугался даже.
Хорошо уже поддатый Лебедев подошел отчитаться о происходящем. Все действительно собрались совершенно случайно. Первым гостем оказался Ипполит (Коля уже рассказывал Саше, что привез его). Потом к отдыхающему на веранде Ипполиту присоединился Лебедев. Потом остальное его «семейство» — генерал Иволгин и Люба (с Соней на руках). К Ипполиту приехал Бурдовский. Даня и Эдик Птицын проходили мимо и заглянули на огонек. Потом прибежал Коля. Вскоре явился Келлер, объявил, что Саша сегодня планирует хорошо гульнуть и потребовал виски. Лебедев, конечно, выпить с радостью согласился. Евгений зашел всего с полчаса назад.
- Но пока разминаемся водочкой! — объяснял Лебедев. — За свой, так сказать, счет. И закуска будет, уже сгоняли в магазин. А беседы, беседы какие интересные ведем!.. Замечательно, что теперь и вы с нами!..
Саша заметил улыбающуюся Любу Лебедеву, ожидающую в сторонке, пока можно будет приблизиться к Саше и тоже поздравить. Он так быстро подошел к ней и пожал руку, что она даже смутилась, но, по-прежнему улыбаясь, прошептала: «Пусть у вас с этого дня все будет хорошо». И тут же ушла — Соня, ее маленькая сестренка, спала где-то в доме одна. (Зато мальчик Костя, сын Лебедева, остался: сидел с Колей и Ипполитом.)
- Я вас давно жду! — сказал Ипполит, когда Саша подошел к нему поздороваться. — Очень рад, что вы такой счастливый.
- Счастливый?
- А то не видно, — улыбнулся Ипполит. — Я вас очень ждал, — повторил он загадочно. — Очень...
- А самочувствие как?
- Великолепно. Сижу и удивляюсь, что три дня назад собирался умирать...
Бурдовский крепко пожал Саше руку, стал опять извиняться, в том числе за то, что он вот так, без приглашения...

- Разговор небольшой есть, — здороваясь, негромко сказал Евгений, когда Саша наконец подошел и к нему. — Выйдем на секунду? — он взял его под левую руку.
- Разговор есть, — прошептал другой голос в другое ухо Саши, и другая рука взяла его с другой стороны под правую руку. Саша с удивлением уставился на неизвестно откуда возникшего взъерошенного, раскрасневшегося, подмигивающего Херащенко.
- Вы-то тут откуда? — обалдел Саша.
- Ему очень стыдно! — объяснил подбежавший Келлер. — Он прятался, не хотел к вам выходить, вон там в углу, за креслом прятался, он раскаивается, он чувствует себя виноватым.
- В чем?..
- Это я его привел, встретил и привел. Это мой друг. Но он раскаивается.
- Ну и прекрасно! Чего вы? Садитесь, я сейчас, — и они с Евгением вышли.
- Забавная компашка, — улыбался Евгений. — Я с удовольствием полчаса здесь просидел. Да, так вот, Саша. С Курмышевым я все устроил — не волнуйтесь. Он успокоился. Да и вообще, рассудительный мужик. Тогда просто вспылил, с кем не бывает. По большому счету, сам же и виноват...
- С каким еще Курмышевым?
- Ну с тем, который вас через плечо сегодня киданул... Но вначале он просто взбесился. В самом деле хотел с вами разбираться...
- Чушь какая-то!
- Разумеется, чушь. И ничего бы, наверное, и не было... Хотя, такие люди...
- А может, вы не только из-за этого пришли, а?
- Само собой... — усмехнулся Евгений. — Я, Саша, в ближайшие дни не буду сюда приезжать. С дядей моим все оказалось правдой... Дел будет невпроворот. Конечно, можно было бы отложить этот разговор на несколько дней — но уж очень нужно мне кое о чем с вами откровенно поговорить. Я посижу, подожду, если можно, пока народ спать не разойдется? Да мне, кстати, больше и некуда деться. Не хочу в Москву. И спать я не смогу... А в общем, хоть и неприлично так прямо об этом говорить, я хочу... просто подружиться, Саша. Я таких людей еще не встречал. Вы стараетесь говорить правду. А может быть, и совсем, никогда не врете. А мне как раз сейчас очень нужно с кем-то поговорить... с вами... кое о чем... Потому что очень уж мне теперь хреново... — он опять засмеялся. — Да что я темню: о нас с вами и о Вере...
- А может, прямо сейчас поговорим? — задумчиво предложил Саша. — Потому что это, — он махнул в сторону веранды, — похоже, до утра. Потерпят без меня еще немножко...
- Спасибо, Саша... Не хочется наскоро. Да и эти, — он тоже махнул в сторону веранды, — еще, чего доброго, заподозрят, что мы с вами пошли отношения выяснять! А когда все разбредутся — минут двадцать, ну полчаса, побеседуем...
- Как хотите. А за слова о дружбе — спасибо, Женя, даже как-то неловко... Вообще, вы извините, я сегодня какой-то... рассеянный.
- Да уж вижу, — засмеялся Евгений.
- Что вы видите? — встрепенулся Саша. — Кстати, может, перейдем на «ты»?.. Если...
- Конечно! А ты не подозреваешь, Саша, — улыбался Евгений, — что я пришел тебя надуть? Или что-нибудь разнюхать?
- «Разнюхать» — это наверняка, — засмеялся и Саша. — Может, немножко и обмануть. Ну и на здоровье! Чего мне бояться? Да мне теперь как-то все равно, не веришь? И... и... Я говорил тебе сегодня, так ведь это правда: ты — замечательный человек. Извини, конечно... Так что мы, пожалуй, и в самом деле, в конце концов, подружимся.
- Почему, собственно, нет? Очень буду рад, — улыбнулся Евгений. — Ладно! Пошли, выпьем. Нет, хорошо, что я приехал... Да! — остановился он вдруг. — Этот Ипполит...
- А что такое?
- Да, как-то... Я здесь всего полчаса... Какой-то он... Впрочем, ладно, — Евгений махнул рукой.

Ипполит все это время поглядывал на них в окошко веранды и сразу резко оживился, когда они вернулись. Он и в самом деле как-то возбужденно, странно выглядел, бегал глазами по комнате, по гостям, встревал во все разговоры. Сам начинал вдруг что-то рассказывать, но тут же передумывал. Невпопад смеялся... Конечно, выпил, но не настолько, чтобы так странно себя вести.
- Знаете, Александр, — закричал он Саше, — я очень, очень рад тому, что именно сегодня ваш день рождения!
- Почему? — удивился Саша.
- Скоро узнаете. Да садитесь, наконец, за стол! Ну, во-первых, потому что такая компания! Я так и рассчитывал, что здесь народ будет — впервые в жизни угадал! Жаль только, что не знал о дне рождения — а то бы подарочек организовал... Ха-ха! А, может, я еще и успею! Скоро рассвет?
- Часа через два, — ответил Птицын.
- Мне нужно краешек солнца увидеть, — непонятно объяснил Ипполит. — Можно пить за здоровье солнца, Александр, как вы думаете?
- Выпьем, почему нет... — Саша настороженно смотрел на Ипполита. — Вы нормально себя чувствуете?
- Назначаю вас, Александр, моей нянькой! — он засмеялся. — Солнышко покажется — мы и спатки... Лебедев! Солнце — источник жизни, да? Как там насчет этого в Апокалипсисе? Вы, Саша, знакомы с лебедевским толкованием слов «звезда Полынь»?
— «Звезда Полынь» — компьютерная сеть, окутавшая всю планету...
- Нет, позвольте! — закричал, вскочив, Лебедев. — Так нельзя! Вы из меня просто какого-то... Нельзя так! Половина из этих, — показал он на гостей, — они ведь, вот... — и он постучал костяшками по столу. Все заржали.
- Люблю на умные темы поговорить, — заерзал от удовольствия Келлер. — Или о политике! — повернулся он вдруг к ЕЕвгению. — Солидную такую беседу. Знаете, как в английском парламенте (я от них просто тащусь). «Благородный сэр, сидящий напротив», «благородный граф, разделяющий мою мысль», «благородный оппонент, удививший Европу своим предложением» — восхитительно!..
- Но это же чушь, Лебедев! — спорил с Лебедевым Даня. — Интернет — проклят! Это гибель человечества, язва, упавшая на землю, чтобы замутить «источники жизни».
- Нет, не интернет! — уже завелся Лебедев. — Один только интернет не замутит источников жизни. Все это в целом проклято, весь научно-технический дух последних столетий!
- Что-что? — вскинулся почему-то Евгений. — Вы уверены?
- Проклято! Зуб даю, — с азартом подтвердил Лебедев.
- Не кипятитесь, Лебедев! По утрам вы гораздо добрее, — улыбнулся Птицын.
- А по вечерам зато — откровеннее! По вечерам — задушевнее и откровеннее! Простодушнее и сообразительнее, честнее и почтеннее — смейтесь, смейтесь! Ну, давайте, атеисты: чем вы спасете мир, куда он движется? Вы, ученые, политики, бизнесмены, экономисты и прочие? Чем? Рыночной экономикой?
- Да хотя бы с бедностью покончим, — сказал Птицын.
- И все! Никакой нравственности — одно удовлетворение материальных потребностей?
- А что, пить и есть не нужно? Ах, нужно?! Отсюда — вся экономика. А из нее — никуда не деться! — политика. И так далее, — Даня почему-то разгорячился всерьез.
- Пить и есть! То есть только чувство самосохранения?
- Чувство самосохранения — нормальный закон человечества...
- А кто это вам сказал? — спросил вдруг Евгений. — Закон — да. Но и закон разрушения — тоже нормальный. И даже саморазрушения.
- Оп-па! — Ипполит быстро повернулся к Евгению и с диким любопытством на него уставился. Но увидев, что тот, как всегда, смеется, засмеялся и сам. Потом схватил Колю за руку и в который уже раз посмотрел на его часы. Задумался о чем-то — и очнулся только через полминуты.
- Провокационное, конечно, заявление, — разглагольствовал Лебедев. — Но верное! Вы, Евгений, красавец наш, и ссами не понимаете, насколько правы! Закон саморазрушения и закон самосохранения — одинаково сильные законы! Дьявол до некоторого, неизвестного нам, срока имеет над людьми ту же власть, что и Бог. Смеетесь? Не верите в дьявола? Неверие в дьявола — главная проделка дьявола. Что вы о нем зннаете? Знаете, чт это? И не зная даже, что это такое — смеетесь над копытами, хвостом и рогами, которые сами же и выдумали. Нечистый дух — великий и грозный дух. А не кто-то там с рогами и копытами. Но не в нем теперь дело!..
- Почему не в нем? — истерически захохотал вдруг Ипполит.
- Очень проницательный юноша! — похвалил Лебедев. — Но, все же, вернемся к нашей теме: не ослабели ли «источники жизни» под влиянием...
- Интернета! — радостно крикнул Коля.
- Не конкретно интернета, мальчик, а всего того направления развития цивилизации, символом которого может служить интернет. Или, если хотите, несущиеся по дорогам автомобили. «Шумно стало на Земле, нет больше духовного спокойствия», — пожаловался один мыслитель. «Возможно, — ответил ему свысока другой. — Но рев трейлеров, подвозящих гамбургеры голодному человечеству, может быть не хуже духовного спокойствия». А я не верю в трейлеры, везущие гамбургеры человечеству! Эти трейлеры полчеловечества могут по пути передавить — не раз уже такое было... Но, опять таки, мы сейчас не об этом.
- Да сколько можно!
- Надоел!
- Позвольте рассказать одну историю из средневековой жизни. В средние века частенько случались неурожайные, голодные годы. Такой голод наступал, что некоторым приходилось заниматься каннибализмом — кушать по секрету себе подобных. И вдруг один из таких тунеядцев, состарившись, вдруг ни с того ни с сего объявляет — убил и съел, мол, я за свою долгую жизнь шестьдесят монахов и несколько светских младенцев, — штук шесть, не больше, то есть не сравнить с количеством съеденного духовенства. А к светским взрослым он с этой целью вообще не притрагивался.
- Да он врет! — обиженно возмутился генерал Иволгин. — Я с ним часто беседую и спорю, и постоянно он как выдаст что-нибудь такое — уши просто вянут, никакого правдоподобия!
- Генерал! Вспомни штурм дворца Амина. А вы поверьте — как я сказал, так и было. Еще и не такое в жизни бывает.
- Но как можно съесть целых шестьдесят монахов?.. — засмеялся кто-то
- Он же не за один раз. Может, лет за двадцать — тут все нормально. Ну, и кроме того, католический монах уже по самой своей натуре доверчив и любопытен, его легко заманить в лес или другое укромное место и там, так сказать, разделать. Но я не спорю — много, очень много!
- В принципе, могло такое быть, — сказал вдруг Саша. До этого он больше помалкивал, радуясь веселью своих гостей. — И голодные годы тогда часто бывали. Я в Америке про что-то такое читал. Да и у нас, уже в этом веке, после коллективизации людоеды встречались... Могло быть. Но при чем тут монахи? И вообще, к чему все это?
- Почему монахи — понятно: жирные были, — заметил Даня.
- Интересное замечание! — согласился Лебедев. — Но мы опять отвлекаемся! К чему это я, спрашиваете, дорогой Саша?.. Сейчас объясню. Но сначала рассмотрим психологическое и юридическое состояние преступника...
Евгений шепнул Саше: «Я так и думал, что начнется пародия на судебное заседание. Мне говорили, он на этой своей уголовной хронике совсем рехнулся».
- Мы видим, — встав из-за стола и расхаживая по веранде, продолжал Лебедев, — что преступник, или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность найти что-нибудь съедобное, несколько раз пытался стать на путь исправления, отказаться от потребления духовенства. Об этом говорят пять или шесть съеденных им младенцев. Видно, что, мучимый страшными угрызениями совести (ибо клиент мой — человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтобы уменьшить по возможности свой грех, он, для пробы, шесть раз менял монашескую пищу на пищу светскую. Но, к сожалению, младенец слишком мал, в смысле утоления голода, так что младенцев потребовалось бы съесть во много раз больше, чем монахов. И грех, с одной стороны уменьшаясь, с другой стороны увеличивался — не качественно, так количественно. Во-вторых, младенец, как мне кажется, не питателен, возможно, даже слишком сладок и приторен. Так что потребности не удовлетворены — остаются одни угрызения совести. Теперь вывод из этой истории. Преступник кончает тем, что устраивает явку с повинной к этому самому духовенству, отдает себя в руки властей. Что его по тем временам ожидала инквизиция, костры и все такое прочее — понятно. Почему же он признался? Почему бы ему просто не остановиться на цифре шестьдесят, унеся секрет в могилу? Почему не уйти куда-нибудь в пустыню отшельником? Самому не стать монахом? Вот в этом-то все и дело! Было, значит, что-то, что победило страх пыток и костров и даже двадцатилетнюю привычку! Было, значит, что-то, что сильнее всех несчастий, неурожаев, чумы, проказы и всего того ада, которого человечество не вынесло бы без этой мысли, живущей в сердце и питающей источники жизни! Покажите мне что-нибудь подобное этой силе сейчас — в наш век порнографии и интернета... Покажите мне идею, объединяющую человечество, которая хотя бы приблизилась к силе той, средневековой. И наберитесь наглости после этого сказать, что не ослабели, не замутились источники жизни под этой «звездой», под этой сетью, опутавшей людей. И не надо — о благосостоянии, уровне потребления, развитости коммуникаций! Богатства больше, но силы меньше. Объединяющей идеи не стало. Всё размягчилось, всё скисло и все скисли! Все, все, все мы скисли!.. Что-то вы действительно скисли... Закусочки хватает? Или еще в магазин сгонять? — Лебедев с интересом смотрел на слушателей.
Примолкнувшие было гости опять развеселились, зашумели. Один Келлер почему-то остался недоволен.
- Критикует научно-технический прогресс, проповедует тьму средневековья. Кривляется... А сам-то чем живет, а? О чем за деньги пишет? — ворчал он.

Генерал Иволгин привязался к Эдику Птицыну с рассказом про какого-то настоящего — а не вот такого! — толкователя Апокалипсиса: по телевизору показывали — старец с горящим взглядом, на фоне мистических символов, с толстой книгой в руках. Эдик вяло пытался сбежать, но как-то у него это не получалось. Даня уже давно сидел мрачный (и пить перестал), а теперь вдруг пересел поближе к Барыгину. Барыгин сидел неподвижно, опустив стриженую голову, будто забыв, где он, и что происходит. Он весь вечер ничего не пил, иногда поднимал голову и внимательно обводил взглядом всех находившихся на веранде. Казалось, он чего-то ожидает — чего-то очень важного.
Веселый Саша (он выпил только пару рюмок) встретился взглядом с Евгением, вспомнил о предстоящем разговоре и приветливо улыбнулся. Евгений кивнул и вдруг тревожно показал на уснувшего Ипполита:
- Ох, беспокоит меня этот... сложный подросток. Что-то он нехорошее затеял.
- И я заметил. И заметил, что ты весь вечер на него поглядываешь...
- Ну. Казалось бы, у меня сейчас хватает своих забот, так нет — смотрю и не могу оторваться от этой противной рожи.
- У него лицо красивое...
- Вот, вот, смотри! — Евгений дернул Сашу за руку. — Сейчас!..

Глава 5. Протокол о намерениях

Ипполит, сидевший на удобном диване и под конец лекции Лебедева заснувший, вдруг резко очнулся — вздрогнул, приподнялся, испуганно осмотрелся. Наконец вспомнил, где он и что происходит, и пришел в ужас.
- Что, все расходятся? Закончили? Все кончено? Взошло солнце? — суетился он в полном отчаянии. — Который час? Ради бога: который час? Я проспал. Я долго спал?
- Семь или восемь минут, — ответил Евгений.
Ипполит замер от неожиданности, потом облегченно вздохнул.
- Вы, что ли, и минуты считали, пока я спал? — насмешливо покосился он на Евгения. — Я заметил, вы весь вечер на меня смотрите, очень приятно... А! Барыгин! Я тебя сейчас видел во сне! Его, представляешь? — шепнул он Саше, нахмурившись и кивая на Барыгина. — А где же наш оратор, где Лебедев? Все? Кончил? О чем он говорил? Вы, Саша, я слышал, любите повторять эту пошлую сентенцию: что красота спасет мир. Господа, — закричал он, — Саша верит, что красота спасет мир! Догадываюсь, догадываюсь, откуда такие игривые мысли. Он влюблен! Господа, наш друг влюблен! На нем это просто написано. Не краснейте так, Александр, очень жалкое зрелище. Так какая именно красота спасет мир? Мне Коля пересказал... Да, а в Бога вы верите? Коля говорил, вы весь такой из себя православный...
Саша внимательно его разглядывал и ничего не отвечал.
- Молчите? А может, вы еще думаете, что я вас очень люблю?! — вдруг чуть ли не заорал Ипполит.
- Не думаю. Наоборот.
- Считаете, что я вам завидую? Впрочем... о чем это мы? Келлер, налейте.
- На сегодня достаточно, — Саша накрыл его рюмку ладонью.
- А ведь действительно... — легко согласился Ипполит. — Потом еще скажут, что это я по-пьяни... А не один ли мне черт, что они скажут? Пусть потом говорят, что хотят — да, Саша? И какое нам всем дело до того, что будет потом!.. Я, впрочем, со сна все это... Жуткий сон видел!.. Никому таких не желаю. Даже вам, хоть вас я и не люблю. Позвольте, Саша, крепко пожать вашу руку, вот так... Который час? Впрочем, уже не важно. Час настал! Эй!... — он немного удивленно смотрел на болтающихх о чем-то своем и жующих гостей. — Эй!!! А что это меня никто не слушает?.. Я хочу прочесть один документ. Покушать, конечно, тоже надо, но...
Ипполит достал из внутреннего кармана и положил на стол довольно пухлый запечатанный конверт. Все постепенно замолчали, с тревогой глядя на этот странный конверт — он был черного цвета.
- И что это? — настороженно спросил Саша.
- С первыми лучами солнца я улягусь, Саша, даю слово! Но... но... неужели вы не верите, что я отважусь распечатать... это? — он с вызовом обвел глазами всех гостей.
- А почему мы вообще должны об этом думать? — ответил за всех Саша. Он заметил, что Ипполит дрожит. — Что вы собрались читать? Вообще — что это?
- Что это? Что случилось? — постепенно вокруг Ипполита и загадочного черного конверта собрались все, кто был на веранде.
- Это я сам написал, писал целые сутки. Я видел сон...
- Давайте завтра, — предложил Саша.
- Завтра будет поздно! — истерично усмехнулся Ипполит. — Не волнуйтесь! За полчасика прочту... Видите, и всем интересно. А не запечатай я все в черный конверт, не было бы никакого эффекта! Маркетинг, блин! Распечатывать конверт, или нет, господа? — крикнул он.
- Не стоит, — серьезно произнес Евгений.
- Не нужно! — Саша положил руку на пакет.
- Какое, на фиг, чтение? Давайте выпьем! — закричал кто-то.
- Ишь, чтец-декламатор... — проворчал кто-то другой.
- Может, еще телевизор включим? — засмеялся третий.
Жест Саши, похоже, испугал и самого Ипполита.
- Так что... не читать? — хрипло прошептал он. — Не читать? — он опять обвел всех взглядом. — Вы... боитесь? — он повернулся к Саше.
- Чего? — спросил тот, все больше пугаясь.
- Монета у кого-нибудь есть? — спросил вдруг Ипполит. — Любая.
Лебедев дал ему рубль, Ипполит заставил испуганную Любу бросить: монета подпрыгнула несколько раз на столе, выпал орел — читать!
- Читать!.. — прошептал, побледнев, Ипполит и надолго замолчал. Все испуганно ждали. Ипполит вдруг удивленно посмотрел на монету: — Саша! Вы поняли, что я сейчас сделал? Как забавно... — он даже оживился. — Мне же так нельзя. Это же противоречит всем моим принципам... Как нелепо! — облокотившись локтями на стол, он схватил себя за голову. — Стыдно-то как... А, впрочем, какой, к черту, стыд?! — он опять обвел всех взглядом. — Распечатываю. Кто не хочет — не слушайте.
Дрожащими руками он неловко разодрал черную бумагу, достал несколько сложенных втрое мелко исписанных листков, расправил их перед собой на столе. Кто-то поворчал, но все тихо уселись вокруг.
- Господа! — торжественно начал Ипполит. — Сейчас вы узнаете, что это. «ПРОТОКОЛ О НАМЕРЕНИЯХ» — прочел он. — Эпиграф (это из песенки, рок-группа «Крематорий»): «Ведь мы живем для того, чтобы только сдохнуть»... Фу, какая гадость! — скривился он. — Неужели я мог серьезно поставить такой глупый эпиграф?.. Да вы не нервничайте, может, все это ерунда, так, пустяки... Просто некоторые мои мысли...
- Читай! Достал уже... — довольно грубо перебил Даня.
- Болтаешь много, — мрачно усмехнулся молчавший до того Барыгин.
Ипполит удивленно посмотрел на него, Барыгин, не отводя глаз, широко улыбнулся — жутковато как-то, одним ртом — и медленно произнес: — Не так это надо обделывать, парень, не так...
Кажется, Барыгина понял один Ипполит — он так затрясся, что Саша испуганно схватил его за плечо. Секунд десять Ипполит не мог выговорить ни слова и только, тяжело дыша, смотрел на Барыгина. Наконец, сглотнув, выговорил: — Так это... был... ты?
- Что был? Что я? — удивился Барыгин.
Но Ипполит, рассвирепев, просто заорал: — Ты был у меня на прошлой неделе! Ночью! В тот день, когда я к тебе утром приходил! Ты!!! Признавайся, ты?
- Чего? У тебя с головой все в порядке, парень?
Ипполит подозрительно посмотрел на него, но потом криво ухмыльнулся, погрозил Макару пальцем и убежденно повторил: — Это был ты! Пришел ко мне ночью и молча сидел на стуле, у окна, целый час. Даже дольше — с двух до начала четвертого. Потом встал и ушел... Это был ты, ты! Зачем меня пугал, зачем приходил меня мучить? — он смотрел на него с невыразимой ненавистью, хотя все еще дрожал. — Все сейчас узнаете! Я... я... Слушайте... — он опять торопливо схватился дрожащими руками за свои расползающиеся листочки.
Вот что он прочел примерно за полчаса, все больше возбуждаясь сам и все больше пугая остальных.

ПРОТОКОЛ О НАМЕРЕНИЯХ

Ведь мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть.
«Крематорий».
Вчера Саша уговорил меня пожить у него. Я был уверен, что он попытается это сделать и что так прямо и брякнет: мол, на природе и среди людей мне будет легче умирать. Он, правда, все-таки сказал «будет легче жить», но для меня это почти одно и то же. Я спросил, чего он так прицепился к этой «природе», и с удивлением узнал, что я сам, когда был у него, будто бы и ляпнул что-то вроде: «вот, в последний раз лес видел»... Когда я сказал, что ведь все равно умру, без разницы, под деревьями или глядя в окно на мою любимую автобазу, — он согласился. Но он считает, что цветочки и птички могут повлиять хотя бы на мою психику — стану спокойнее, начну видеть нормальные сны... Как же, как же. И вообще: какая разница? Приговоренный к смерти должен сидеть в своей камере. Если бы я не принял окончательного решения, а, наоборот, согласился смирно ждать конца — черта с два уехал бы из своей комнаты на эту «природу».
Пишу и ничего не исправляю — некогда. Тем не менее, рассчитываю изложить здесь — ни много, ни мало — великую и последнюю истину, все, что я за последние годы передумал и понял, без прикрас, без единого слова лжи. Впрочем, зря я оправдываюсь. В моем положении не лгут. С ума, конечно, сходят, но не лгут. Если удастся прочесть это вслух (Саше, еще кому-нибудь, кто там окажется) — станет понятно, все ли у меня с головой в порядке, или уже нет. И им и, главное, мне самому.
Дурацкое вступление, но переписывать некогда.
Пару месяцев назад мне было бы грустно уезжать из этой комнаты, прощаться с ненаглядной автобазой. Теперь — ничего не ощущаю. А ведь завтра оставляю и эту комнату, и эту автобазу навсегда! Значит, и в самом деле я себя окончательно убедил, что, если жить осталось две недели, — не стоит ни о чем переживать, ни о чем жалеть. Окончательно ли? Ведь если начнут меня сейчас, скажем, утюгом жечь — стану орать и вырываться, всю эту философию к черту похерю...
Особый вопрос, сколько же именно мне жить остается? Две недели — это я так, образно выражаюсь. Но судя по некоторым симптомам, уже и в самом деле недолго осталось. Опять-таки: иммунитет ослаблен (к жизни? — афоризм), значит, все зависит только от того, какую именно заразу подхвачу. В любом случае осталось не больше двух-трех месяцев. Медицинский факт. До осени. И то — если повезет. А так, может, и в самом деле уже через недельку — того...
Еще очень интересно, как Саша угадал, что мне снятся кошмары? Похоже, он и в самом деле человек с необыкновенным чутьем (хотя в целом, все-таки, недоумок). Как раз перед его приходом мне один такой симпатичненький сон приснился (ничего особого, мне такие теперь сотнями снятся). Сон такой.
Комната больше и выше моей, светлая, мебель получше, шкаф, диван, моя кровать, большая и широкая, покрытая зеленым шелковым стеганым одеялом. Вдруг я замечаю в комнате какое-то жуткое существо. Что-то вроде скорпиона, но не скорпион, а еще гаже и ужаснее. И особо оно ужасно, кажется, именно тем, что таких животных не бывает ни в природе, ни даже в фантастических боевиках — оно специально для меня возникло, и именно в этом заключается какая-то особая тайна. Я очень хорошо его рассмотрел. Коричневое, скорлупчатое, что-то вроде насекомого, сантиметров двадцать длиной, у головы толщиной в два пальца, к хвосту становится все тоньше и тоньше, так что кончик хвоста толщиной всего в несколько миллиметров. Сантиметрах в пяти от головы от туловища отходят, под углом в сорок пять градусов, две лапы, по одной с каждой стороны, сантиметров по десять длиной: всё вместе, если смотреть сверху, напоминает трезубец. Головы я не рассмотрел, но заметил два усика, не длинных, в виде двух тонких шипов, тоже коричневых. Такие же два шипа были на конце хвоста и на конце каждой из лап, всего — восемь. Животное быстро носилось по комнате, опираясь на лапы и хвост, при этом и членистое туловище, и членистые лапы извивались как змейки, невероятно быстро — отвратительнейшее зрелище!
Я ужасно боялся, что оно меня ужалит — я знал, что оно ядовитое. Но больше всего меня мучило, кто его запустил в мою комнату, что мне хотят сделать, почему, зачем? Оно пряталось под шкаф, под диван, заползало в углы. Я сел на стул и поджал ноги. Оно метнулось через всю комнату и исчезло где-то около моего стула. Я стал испуганно осматриваться, но надеялся, что оно не сможет влезть на стул. И вдруг слышу — сзади, у самой головы, какой-то треск и шелест. Оглядываюсь — оно ползет по стене, уже влезло на высоту моей головы, даже касается моих волос бешено вертящимся и извивающимся хвостом.
Я вскочил, животное тоже исчезло. На кровать лечь боялся — могло заползти под подушку. В комнату вошли моя мать и какой-то ее знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее, чем я, и совсем ее не боялись. Но ловили как-то бестолково. Вдруг гад опять появляется — в этот раз ползет наискосок, к дверям, очень тихо, как будто куда-то крадется, извивается медленно (это было еще отвратительнее). Тут моя мать открывает дверь и зовет нашу собаку Норму — это огромный ньюфаундленд, черный и лохматый (умерла пять лет назад).
Норма влетает в комнату и замирает над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но по-прежнему извивается и пощелкивает по полу концами лап и хвоста. Мне показалось, что Норма не просто испугалась — как будто тоже, как и я, почувствовала, что это какое-то жуткое, мистическое существо. Медленно стала пятиться — гад так же медленно ползет на нее. Как будто хочет на нее внезапно броситься и ужалить. Норма испугалась жутко, даже дрожать стала, но смотрела — ужасно злобно. Вдруг медленно оскаливает свои страшные зубы, открывает свою огромную красную пасть, прицеливается, приседает и — раз! — хватает гада зубами. Тот вырываетсся, выскальзывает, Норма его еще раз — цап! — уже на лету, и два раза всей пастью — в себя его, в себя, на лету, заглатывает. Скорлупа на зубах затрещала. Хвостик животного и лапы, торчащие из пасти, так и вьются, так и вьются...
Вдруг Норма жалобно взвизгнула: гадина успела-таки ужалить ей язык. С визгом и воем она раскрыла от боли рот. Разгрызенная гадина еще шевелилась у нее поперек рта, выпуская из раздавленного туловища на ее язык белый сок — как раздавленный черный таракан... Тут я проснулся, и вошел Саша.
- Да, что-то я... — смутился Ипполит. — Действительно, много лишнего. Я же не перечитывал... Но ведь говорил: никого не заставляю. Кто не хочет, может уйти.
- Из чужого дома прогоняет, — проворчал Барыгин.
- А представь: все сейчас встают и уходят? — внезапно спросил Херащенко.
Ипполит испуганно огляделся, прижав зачем-то свои листочки к столу ладонями. Потом, уставившись на Херащенко, обиженно пробормотал: — Вы... меня совсем... не любите!
Многие не выдержали и засмеялись. Ипполит ужасно покраснел.
- Ипполит, — сказал Саша, — прячьте ваше эссе. Или отдайте мне. И ложитесь спать. Мы поговорим — и перед сном, и завтра. И больше никогда не возьмем эти странички в руки. Хотите?
- Вы что? Как это? — удивленно уставился на него Ипполит. — Народ! — крикнул он опять, придя в себя. — Проститте, больше не буду отвлекаться на всякие разговоры. Кто хочет — слушайте.
Он глотнул воды, облокотился на стол, закрыл ладонями от взглядов лицо и стал читать дальше.
Мысль, что не стоит цепляться за остатки жизни, привязалась ко мне, я думаю, с месяц назад. Но окончательно решился я три дня назад — когда возвратился из Переделкино (тогда, после истории с Бурдовским). Озарение наступило на веранде у Саши, именно в те секунды, когда я совершал последнюю попытку сделать что-то в жизни, хотел видеть людей, деревья, что-то кому-то доказывал, защищал Бурдовского, мечтал, что все вдруг растопырят руки, примут меня в свои объятия, попросят у меня в чем-то прощения, а я — у них... Одним словом, размечтался как бездарный дурак. И вот тут — все вдруг понял. Удивляюсь, как я мог целых шесть месяцев этого не понимать! Я точно знал, что у меня СПИД, что я неизлечим. Но чем яснее я это понимал, тем больше мне хотелось жить. Я цеплялся за жизнь. Я мог злиться на судьбу, бессмысленно распорядившуюся: «Раздавить его! Как муху!» Но опять зачем-то начинал жить, зная, что мне уже нельзя начинать.
Ведь я даже книги перестал читать: зачем читать, зачем узнавать что-то новое? Не раз бывало: начну что-то читать — и бросаю...
А вот автобаза у меня под окошками — многое могла бы порассказать! Многое я ей высказал. Не было на этой автобазе ржавой железяки, которой я не изучил бы во всех деталях. Проклятая свалка! А все-таки она мне дороже всех переделкинских деревьев. То есть, должна бы быть дороже, если бы мне теперь не было все равно.
А тогда — еще не было. Показали раз по телевизору репортаж о каком-то несчастном, который — буквально! — умер с голоду. Как это меня взбесило! Если бы можно было его оживить, я бы, кажется, лично его убил бы. Иногда мне становилось легче, и я выходил погулять: как же меня выводил из себя вид этого шныряющего, суетящегося, вечно озабоченного, угрюмого и встревоженного народа на московских улицах! Я нарочно оставался дома, чтобы напрасно не изводить себя злостью. Откуда эта их вечная печаль, тревога и суета? Вечная угрюмая злость? Кто виноват, что они несчастные и не умеют жить, имея в запасе по шестьдесят лет жизни? Как этот тип допустил голодную смерть? И каждый сует под нос свои рабочие руки, злится и кричит: «Мы работаем как волы, мы трудимся, мы голодные, как собаки, и всё бедные! А вон те — не работают и не трудятся, а богатые!» А почему, почему он не Билл Гейтс? Кто виноват, что у него нет миллиардов, как у Сороса, нет собственных самолетов и островов, заводов, газет, пароходов? Если он живет, значит, все в его власти! Кто виноват, что он этого не понимает?
Теперь — мне уже все равно! Теперь мне уже некогда злиться. Но тогда я буквально грыз по ночам подушку и рвал в бешенстве одеяло. Как я тогда мечтал, как хотел, чтобы меня, семнадцатилетнего, выгнали вдруг на улицу и оставили совершенно одного, без квартиры, без работы, без куска хлеба, без родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе, голодного, прибитого (тем лучше!), но здорового, и тут-то я бы им всем показал...
Думаете, не смог бы?
Думаете, я сопляк, еще не знающий жизни? Забыли, что мне вовсе не семнадцать лет! Забыли, что так жить, как я жил эти шесть месяцев, значит дожить до седых волос!
Смейтесь!
Пусть кто-нибудь, прочитав все это, скажет: «рехнулся парень». Пусть. Пусть посчитает меня нервным подростком. Еще лучше — приговоренным к смерти, которому — естественно! — стало казаться, что все люди, кроме него, не дорожат жизнью, слишком дешево ее растрачивают, слишком лениво, слишком бессовестно ею пользуются, а значит, недостойны ее! Нет! Мой смертный приговор здесь ни при чем. Просто я кое-что понял.
Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда ее открывал. Когда плыл по океану, когда ровно за три дня до открытия Нового Света взбунтовавшийся экипаж чуть не повернул корабли назад. Не в Новом Свете дело, пусть он провалится! Дело — в жизни, в одной жизни. В ее открывании, непрерывном, вечном — а не в открытии!
Иногда я подозреваю, что все, что я пишу, настолько банально, что меня посчитают неумелым младшеклассником, пишущим сочинение на тему «Восход солнца»... Увы! В любой гениальной или новой идее всегда остается что-то такое, что невозможно выразить словами...

Глава 6. Молчаливое привидение

Не буду врать: действительность еще долго продолжала ловить меня на крючок. Я иногда до того чем-нибудь увлекался, что забывал о своем приговоре и даже начинал что-то делать.
В середине марта, мне вдруг опять стало гораздо легче. Я стал выходить погулять, обычно уже в сумерках, бродил по городу... Еще подмораживает, фонари уже горят...
И следующие десять минут Ипполит читал рассказ об одном своем приключении. Да и не приключении вовсе: так, довольно обычная история. Увидел, как человек бумажник выронил. Поднял, попытался отдать, еле догнал. Парень, потерявший бумажник, успел войти в какую-то обшарпанную общагу, подняться на четвертый этаж и зайти в свою комнату. Запыхавшийся Ипполит влетел в комнату вслед за ним. Крошечная, убогая комнатенка — кровать, стул, тумбочка, — завешана детскими пеленками. Болезненного вида худенькая девушка в одном белье меняла подгузник истошно орущему младенцу недель трех от роду. Парень — крепкий, усатый, лет двадцати восьми — успел снять куртку и выкладывал на подоконник принесенные им батон и две сардельки, что-то тихо рассказывая жене — что-то, наверное, невеселое. Та перестала пеленать младенца, опустила руки и молча смотрела на мужа. Когда Ипполит без стука вошел, они удивленно на него уставились. Девушка испуганно прикрылась какой-то тряпкой, парень вдруг рассвирепел и заорал во всю глотку: — Пошел вон! Да что же это за... — похоже, он просто безумно стыдился своего убогого жилища. И вдруг он увидел в руках Ипполита свой бумажник.
- Вот, вы потеряли, — скромно произнес Ипполит.
Парень только рот раскрыл. Потом стал лихорадочно ощупывать карманы, опять уставился на Ипполита. Схватившись за голову, бросился извиняться перед ним... Его жена тихонько заплакала. Оказалось, что в этом бумажнике были все его документы, их последние деньги и какие-то безумно важные справки. Пока они благодарили, Ипполит вдруг почувствовал себя очень плохо, пришлось присесть. Парень оказался медиком, слово за слово Ипполит рассказал им о своей болезни, они ему — о своих несчастьях. Потеря этого бумажника и в самом деле означала бы для них полную катастрофу. Парня несправедливо выгнали с работы, из единственной приличной больницы в его маленьком провинциальном городке. Он, собрав все справки, поехал в Москву искать правду. Как и положено с такими правдоискателями, его отфутболивали от одного начальника к другому, где-то записывали на прием, он ждал срока, ему отказывали, потом опять обнадеживали — в общем, так он кантовался уже пятый месяц, деньги кончились, жена родила. Сегодня получили окончательный отказ. Парень чуть ли не заплакал, закончив свой рассказ. Жена тоже ревела. А младенец и не прекращал орать.
Ипполит вынул записную книжку и стал записывать в нее все эти детали. Удивленному парню он объяснил, что дядя одного его одноклассника — большая медицинская шишка. Как только он произнес имя этого дяди, парень чуть сознание не потерял: оказалось, что именно от этого самого Петра Матвеевича Бахмутова почти все в его судьбе и зависело.
В общем, небольшой «блат», и все проблемы несчастного медика мгновенно уладились. Ипполит взял такси и сразу поехал к своему однокласснику. Этого парня Ипполит в школе терпеть не мог. Тот слыл этаким аристократом (по крайней мере, Ипполит его таким считал), шикарно одевался, привозили его в школу на машине. Но при этом он особо не задавался, был неплохим товарищем, довольно веселым парнем. В общем, все, кроме Ипполита, его любили. Теперь он учился в университете, уже с год они не виделись. Бахмутов сперва очень удивился, увидев за дверью Ипполита, а потом даже повеселел: — Вот уж кого не ожидал!.. — говорит. И осторожно спросил, что с Ипполитом — очень уж тот погано выглядел.
- А, фигня, у меня СПИД, — ответил Ипполит. — Я к тебе с просьбой.
Бахмутов испуганно уселся, Ипполит рассказал ему всю историю бедного медика. Бахмутов пообещал, что все сделает, не отцепится от дядюшки, пока тот не поможет. А потом честно поинтересовался, как это Ипполиту вздумалось к нему обратиться с просьбой? Учитывая их отношения в школе... Ипполит с иронией заметил, что именно потому, что они были врагами, он и рассчитывает, что Бахмутов, как человек благородный, ему не откажет. К тому же — это же не чей-то, а его дядюшка может помочь...
В общем, дело бедного медика устроилось наилучшим образом.
А Ипполит еще несколько раз встречался с Бахмутовым, пару раз они подолгу разговаривали, гуляли по Москве. Одну из этих бесед Ипполит полностью включил в свое сумбурное сочинение и теперь прочитал.
Бахмутов как-то провожал меня домой. Мы, подвыпившие, шли по Крымскому мосту. Бахмутов в который раз делился своим восторгом по поводу «дела медика» — как все хорошо закончилось, да какой я моолодец, что помог. Рассуждал, что это удар поддых всем философам, утверждающим, что единичное доброе дело ничего не значит, что ради строительства светлого будущего для всех можно потерпеть с маленькими добрыми поступками. Я тоже разговорился и рассказал Бахмутову об одном замечательном человеке, жившем в Москве в XIX веке.
Это был чудаковатый старик, «генерал» (то есть действительный статский советник по тогдашней табели о рангах), Федор Петрович Гааз. Он всю свою жизнь таскался по тюрьмам и острогам (так тогда лагеря назывались). Каждая пересыльная партия перед отправкой в Сибирь точно знала, что на Воробьевых горах ее посетит «старичок генерал». Он пройдет по рядам, остановится перед каждым, расспросит о нуждах, даст денег, пришлет кое-какие необходимые вещи (портянки, все такое). Про преступления расспрашивал редко, разве что кто-то сам начинал говорить. Ко всем относился одинаково. Говорил с заключенными как с братьями, они уже и сами стали считать его под конец чуть ли не отцом родным. Дошло до того, что его знали по всей России и по всей Сибири, то есть все преступники. Самые закоренелые вспоминали о нем.
Правда — вспоминали не то чтобы горячо или очень, там, серьезно. Какой-нибудь из «несчастных», убивший двенадцать душ, да заколовший штук шесть детей (так, из одного удовольствия — бывали и такие), вдруг ни с того ни с сего, и всего-то, может быть, один раз за все двадцать лет, вдруг вздохнет и скажет: «Как там старичок генерал, жив еще?» Может, даже и усмехнется при этом — вот, собственно, и все.
К чему я это Бахмутову рассказал? Только к тому, что невозможно представить, как, когда, где проявится вдруг какой-нибудь твой поступок. Но нужно стараться жить так, будто каждый твой поступок не пропадет, а обязательно отзовется в будущем. И стараться, чтобы ростки, которые из твоих каждодневных зернышек-поступков, зернышек мыслей прорастут, не оказались чем-то плохим. Лучше — чем-то хорошим, а может быть, и великим, важным для всего человечества.
Много я тогда Бахмутову такого наговорил. Он расстроился:
- И вот именно тебе, такому — и умирать! — говорит.
Мы стояли на мосту, облокотившись о перила, и смотрели на воду.
- У меня появилась идея, — говорю я, еще сильнее перегибаясь через перила.
- Прыгнуть?.. — испугался Бахмутов.
- Да нет, — улыбаюсь. — Идея такая: вот мне теперь остается жить месяца два-три, ну, может, полгода. Предположим, что когда будет оставаться всего пару недель, я страшно захочу сделать некое доброе дело. Но такое, которое потребовало бы хлопот, всякой беготни. Я ведь должен буду отказаться от этого доброго дела из-за недостатка времени. Подыскать другое доброе дело, помельче. Правда, забавно?
Бедный Бахмутов очень переживал. Проводил меня до самого дома, почти все время молчал, из деликатности ни разу даже не попытался утешить... Прощаясь со мной, крепко пожал руку и попросил разрешения как-нибудь зайти... Или позвонить... «Не стоит, — говорю. — Любой утешитель (а ты как бы ни старался, ни скромничал, все-таки останешься «утешителем») мне только еще больше напоминать о смерти будет». Он пожал плечами, но со мной согласился. Ну, и расстались. Довольно спокойно, я этого даже не ожидал.
Но именно в тот вечер — и в ту ночь (я даже не смог уснуть!) — меня впервые посетила идея, которой все это посвящено, мое «последнее убеждение». Я с жадностью анализировал все нюансы этой идеи, и чем дальше углублялся, чем более привыкал к ней, тем страшнее мне становилось. На меня наконец напал просто жуткий испуг! Я продолжал бояться и несколько следующих дней. Более того, иногда я приходил в ужас от самого этого ужаса: ведь уже то, что я настолько боялся этой новой идеи, доказывало ее нешуточность. И то, что она может превратиться в руководство к действию. Правда, мне еще немного не хватало решимости. Решился я спустя три недели. И, что интересно, уже без особых рассуждений.
Это был некий толчок, некое странное происшествие. И вдруг оказалось, что — всё. Что я готов.
Просто однажды зашел ко мне Барыгин. По личному делу, не важно, по какому. Я раньше никогда Барыгина не видел, хотя слышал о нем, конечно, много. Я ему все, что он хотел узнать, рассказал, он и ушел. Но уж очень он заинтересовал меня. Весь день я о нем думал, в конце концов решил сам сходить к нему в гости. Барыгин довольно грубо намекнул, что знать меня не хочет. Но полчасика мы с ним все-таки пообщались: думаю, не только мне, но и ему было интересно, ведь мы настолько разные люди. Я свои дни уже, так сказать, сосчитал. А он — сама жизнь. Он живет настоящим, живет полной жизнью, никаких самокопаний, рассуждений, никаких мучений. (Точнее — почти никаких: кроме его безумной страсти, да простят мне это напыщенное выражение.) Я успел понять, что он умный мужик и все понимает (хотя мало чем интересуется). Я ему о своем «последнем убеждении» даже не намекнул, но мне почему-то показалось, что он, слушая меня, и тут все понял. Но промолчал, он ужасно молчаливый. Я, уходя, намекнул ему, что «противоположности сходятся» — имея в виду нас с ним, настолько разных, что уже даже похожих. И опять намекнул, что он и сам, возможно, не далек от каких-то поступков, вроде моего «последнего убеждения». В ответ он довольно спокойно обозвал меня «мудаком» и мягко выставил. Квартира его, кстати, похожа на какой-то склеп — более мрачного места я не видел. Полумракк, все окна зашторены. Ни тебе «джакузи», ни дорогой мебели, даже телевизора я не заметил, обои пора переклеивать... А ему, кажется, нравится. Но это понятно: при такой бурной, интересной жизни ему не до мебели...
После встречи с Барыгиным мне опять стало хуже. К вечеру пришлось даже лечь, голова стала мутная-мутная... Коля просидел у меня часов до одиннадцати, я отлично помню все, о чем мы говорили. Иногда мне становилось совсем тоскливо, так что Коля и уходить не хотел. Когда я пошел проводить его до дверей, вспомнил вдруг календарь с картиной Дали, который приколот в коридоре у Барыгина. Макар сам на нее кивнул, когда мы проходили мимо. И я, кажется, простоял перед ней минут пять. Картина как картина, в плане искусства ничего особенного. Но как она меня зацепила!...
На этой картине изображена тайная вечеря. Длинный стол покрытый белой скатертью, на столе стакан с вином, разломленный хлеб. У стола двенадцать апостолов, склонивших головы. Ни у одного из них не видно лица. Зато прекрасно можно рассмотреть лицо Христа, сидящего в центре. И лучше бы его не видеть... На первый взгляд — ничего особенного. Лицо как лицо, очень красивое, с правильными чертами. Ну нет бородки, ну волосы светлые... Но что за выражение на этом лице! Оно притягивает взгляд и больше не отпускает. Выражение холодного, спокойного, сдержанного презрения, затаенной злости. Ни намека на страдание, на муки — хотя он и показывает пальцем наверх, где как призрак парит, раскинув руки, его распятое тело. Голова, правда, краем картины срезана — и от этого опять смотришь в центр, в лицо этого злого Бога. А он избегает вашего взгляда, — не то, что на обычных иконах, где он в дуушу заглядывает, нет — отводит свои красивые злые глаза. Да и вообще начинаешь сомневаться: есть ли он? Солнце сквозь него просвечивает и освещает стакан с вином, хлеб на столе. Лодочку проплывающую видно сквозь его полупрозрачную грудь... И все помещение какое-то нереальное, с пятиугольными стенами-окнами, как в какой-нибудь компьютерной игре.
Я знаю, что христианская церковь постановила еще в глубокой древности, что Христос на кресте страдал не понарошку, а на самом деле. А здесь не то, что страдание, он сам какой-то виртуальный. Ненастоящий. Очень красивый. Но ненастоящий. Неживой. Нечеловечный. И если Бог такой — не веришь, что он тебе поможет в беде, отзовется на твою молитву... Это просто главный злой герой огромной компьютерной игры — нашего мира. А мы все — другие, мелкие персонажи этой же игры. И Великому Компьютеру нет никакого дела до вымышленных персонажей этого виртуального мира — он занят расчетами, он выполняет свою программу. Это вычислительная машина. Огромная сверхсовременная неутомимая бесчувственная машина, занятая своим делом, пересчитывающая, перемалывающая всех нас, весь наш мир. Пожирающий нас автомат, тупой, наглый, бессмысленно-вечный, которому все подчинено. Неживой Бог — вот на какую жуткую мысль навела меня эта Барыгинская картина. Я понял, почему спрятали лица апостолы — их тоже охватил ужас...
Коля ушел, а я опять обо всем этом думал — даже не просто думал, а опять видел все это. Как можно видеть такие рассуждения? А вот так — видел, и все. Видел эту бесформенную, бесконечную силу, этого всемогущего неодушевленного Бога. Помню, кто-то со свечкой в руках повел меня за собой, показал какой-то отвратительный, огромный, жужжащий и шевелящийся насекомообразный механизм и стал доказывать, что это и есть тот самый Великий Компьютер. Я возмущался, этот человек со свечкой надо мной хохотал. В моей комнате есть старые электронные часы со светящимся зеленым циферблатом. Он очень яркий, подсвечивает ночью всю комнату, иногда даже читать в этом свете удавалось, если совсем близко от часов. Было начало второго. Я не спал и лежал с открытыми глазами. И вдруг в комнату вошел Барыгин.
Вошел, тихонько прикрыл дверь, молча посмотрел на меня и тихо прошел в угол к столу, на котором стоят часы. Я очень удивился: смотрел и ждал, что будет дальше. Барыгин присел на край стола и стал молча на меня смотреть. Так прошло минуты две-три, его молчание стало меня раздражать. Почему он молчит? Как он вошел, почему так поздно — тоже, конечно, было непонятно, но это как-то не слишком беспокоило... Даже наоборот: хоть я утром и не сказал ему прямо о моем «последнем убеждении», он все понял. А ради разговора о такой вещи можно было и ночью прийти. Я и решил, что он поэтому и пришел. Утром мы расстались не то, чтобы мирно. Помню даже, как он пару раз, глядя на меня, мерзенько усмехнулся. Вот эту-то насмешку я опять и прочел в его взгляде, она-то меня и обидела. В том же, что это действительно сам Барыгин, а не галлюцинация, не бред, я сначала ничуть не сомневался. И в мыслях такого не было. А он все сидел и смотрел на меня с этой ухмылочкой. Но меня так просто не возьмешь. Я разозлился, устроился в постели поудобнее и тоже молча стал ждать: решил, почему-то, что ему придется начать первому. Минут двадцать мы в молчанку играли. Только тут я подумал наконец: а что, если это не Барыгин, а галлюцинация?
Раньше таких галлюцинаций у меня не бывало (сны не в счет, конечно). И в привидения я не верил. Хотя пацаном, помню, ужасно их боялся — когда в пионерлагере всякие страшилки по ночам рассказывали. А тут — совсем не испугался. Даже наоборот, еще сильнее разозлился. Но при этом — забавно! — даже и не попытался проверить: сам это Баарыгин на столе сидит, или его привидение? Совсем о другом думал. Например, о том, почему он так выглядит: вчера был в майке, шлепанцах, трениках с отвислыми коленками, а сегодня — в смокинге, с белым галстуком-бабочкой. ЕЕще думал о себе: почему не подхожу к нему потрогать, решить, привидение это, или нет. Решил, что я все-таки боюсь, поэтому и лежу. Но как только догадался, что боюсь, тут же — ледяная волна по всему телу, холод в спине, дрожь в коленях. И Барыгин — как будто почувствовал мой страх — наклонился ко мне поближе и, глядя в упор, стал медленно приоткрывать рот. Как будто готовился засмеяться. Я просто взбесился и совсем уж было на него бросился, но вспомнил, что собирался его переупрямить и первым разговор не начинать. Поэтому опять не пошевелился. Тем более, что я все еще не был уверен, и в самом ли деле это Барыгин?
Точно уже не помню, сколько времени это продолжалось. Возможно, я даже ненадолго засыпал. Но Барыгин наконец встал, так же медленно и внимательно осмотрел меня, как и вначале, когда вошел, но ухмыляться перестал и тихо, почти на цыпочках, вышел. Я так и не поднялся с постели, лежал с открытыми глазами и о чем-то думал. Долго. Не помню даже, как уснул. А утром проснулся от стука в дверь — мама завтрак принесла. Я стал открывать дверь и замер: замок-то был заперт изнутри! Я сам его вечером закрывал. И входная дверь у нас на ночь на цепочку закрывается...
Когда я это понял — тогда окончательно и решился. От отвращения. Нельзя, понял я, оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это привидение меня унизило. Я не желаю подчиняться какому-то всемогущему насекомому. И вот когда я наконец ощутил в себе эту решимость, мне сразу же стало намного легче.

Глава 7. Пусть всегда будет солнце!

Еще несколько лет назад я раздобыл себе газовый пистолет, переделанный под стрельбу мелкокалиберными патронами. Пятнадцать лет, хулиганский возраст, романтика... Месяц назад я его достал, почистил, приготовил. Пистолет — дрянь, пуля уходит в сторону, бьет он всего метров на пятьдесят. Но череп разворотить, если стрелять в упор, вполне сможет.
Я решил умереть в Переделкино, на восходе солнца, в лесу. Эта большая предсмертная записка объяснит все милиции. Психоаналитики и прочие пусть выводят из нее все, что им заблагорассудится. Публиковать, впрочем, этот текст я не разрешаю и прошу Сашу передать его Вере Панчиной. Это моя последняя воля. Свой скелет завещаю Академии медицинских наук для научных опытов или как наглядное пособие.
Надо мной теперь нет никаких судей. Я недавно развеселился: захочу — десяток человек замочу, еще что-нибудь ужжасное сделаю! И начхать на все суды и приговоры! Мне и так несколько месяцев жить осталось, что они могут со мной еще сделать? Комфортно умер бы в тюремной больнице, окруженный заботой и вниманием. Не понимаю, почему людям в таком же, как я, положении не приходит в голову такая же идея, пусть даже только для хохмы? А может, и приходит, веселых людей у нас много. Говорят же: терроризм, терроризм...
Но пусть формально меня живого судить и не смогут, я все равно желаю все объяснить. Потому что начнут же мой поступок потом осуждать! Оправдываться и просить прощения мне не перед кем. А объяснить все хочу. Что, разве не имею права?
Во-первых: кому какое дело до того, что я сделаю? Откуда это ханжество? Остаток моей жизни принадлежит только мне. Кому именно нужно, чтобы я был не только приговорен, по и благонравно выдержал срок приговора? Неужели, в самом деле, кому-нибудь это надо? Ради общественной нравственности? Для пользы общества? Чушь! Срок приведения приговора в исполнение мне уже прочитан. Какому обществу, какой нравственности пригодятся мои предсмертные хрипы и загаженные простыни? Выслушивать Сашины утешения? Ха-ха! Он ведь обязательно дойдет в своих христианских доказательствах до утешительной мысли, что, в сущности, оно даже и лучше — умереть. (Христиане его типа всегда доходят до этой идеи: это их любимый конек.) Далось им это «умереть на природе»! Хотят подсластить последние часы моей жизни? Неужели им не понятно, что чем глубже я забудусь, чем полнее отдамся этому последнему призраку жизни и любви, которым они хотят заслонить от меня мою родную автобазу и все, что над ней так откровенно и простодушно передумано, тем несчастнее они меня сделают? Для чего мне ваша природа, для чего мне ваши закаты, для чего мне ваши восходы, ваши переделкинские сосны, ваше голубое небо и ваши довольные рожи, если оказывается, что только я один лишний на этом бесконечном празднике жизни? На кой мне вся эта красота, если каждую минуту, каждую секунду я буду вспоминать, что даже вот эта крошечная мушка, которая жужжит около меня в солнечном луче, даже она участвует в этом празднике, знает свое место, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию до сих пор не хотел этого понять! Я ведь прекрасно знаю, как бы хотелось Саше и всем остальным, чтобы и я, вместо этого «злобного нытья», пропел что-нибудь жизнеутверждающее:
«Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки.
Нарисовал он на листке и подписал в уголке:
Пусть всегда будет солнце! Пусть всегда будет небо!
Пусть всегда будет мама! Пусть всегда буду я!» — три четыре, все вместе! Какая гадость, а? По-моему здесь столько скрытой издевки, столько затаенной желчи, что никто уже этого и не чувствует. «Пусть всегда буду я!» Есть такой предел в сознании собственного ничтожества и бессилия, дальше которого человек идти уже не в состоянии. Начиная с этого момента, в самом своем ничтожестве он находит колоссальное наслаждение... Конечно, смирение в этом смысле — страшная сила (это, кстати, тоже Сашино выражение). Вполне допускаю. Хотя и не в том смысле, в каком за силу принимает смирение религия.
Кстати, о религии. Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть компьютеры в наших черепах запущены какой-то высшей силой. Наше сознание огляделось, подумало и решило: «Я мыслю, следовательно я существую!» И тут: бабах — новая инструкция от этой высшей силы. Уничтожиться. Мол, так надо, и никаких объяснений. Хорошо. Пусть. Но почему, скажите пожалуйста, я должен это делать смиренно? Неужто нельзя меня просто так съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится, что я не хочу подождать пару недель? Не верю. Проще предположить, что понадобились запчасти для какого-нибудь другого дела. Мы же едим братьев наших меньших... Хорошо, согласен: иначе нельзя, мир так устроен. Допускаю даже, что ничего не понимаю в его устройстве. Но кое-что я знаю наверняка: раз уж мне дали осознать, что я существую, то какое мне после этого дело, как именно этот дурацкий мир устроен? Кто и за что будет меня после этого судить? Чушь. Несправедливость.
И, между прочим, я никогда, несмотря на все свое желание, не мог представить себе, что со смертью все заканчивается. Просто мы не можем всего этого понять. Так почему я должен отвечать за то, что не могу постичь непостижимое? Правда, на это отвечают (и, уж конечно, Сашенька вместе с ними), что тут-то и нужно послушание, что слушаться нужно без рассуждений, что за эту мою кротость мне на том свете достанется призовая игра. Мы унижаем Бога, приписывая ему наши понятия — от досады, что сами не можем его понять. Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать за то, что не дано понять. А раз так, то с чего меня судить за то, что я не мог понять настоящей воли провидения, его законов? Нет, на фиг эту религию.
Да и вообще хватит. Когда я дойду до этих строк, то, наверное, уже взойдет солнце. Польется с неба его колоссальная энергия. На здоровье! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то точно не принял бы существования на таких издевательских условиях. Но у меня пока еще есть власть умереть. Не власть, а силенки, не бунт, а каприз — но мои! Последнее объяснение: я умираю вовсе не потому, что не в силах перенести оставшиеся пару недель. У меня хватило бы сил. И если бы я захотел — утешил бы себя уже только тем, что раскусил всю эту несправедливость.
Наконец, сроки: за оставленные мне природой считанные недели я вряд ли успею начать и окончить какое-нибудь другое серьезное дело, кроме самоубийства. Так почему я не могу сделать хотя бы это? Протест иногда — тоже великое дело...»

Ипполит положил на стол последний листок и замолчал.
Высокомерно, — будто и в самом деле с огромной высоты — с отвращением и презрительной улыбкой этот чуть живой, обессиленный семнадцатилетний задохлик обвел — впервые с начала чтения — присутствующих взглядом: «Что, получили?» — будто спрашивал он.
Но и слушатели были сердиты. С грохотом отодвигая стулья, они вставали из-за стола, переговаривались.
- Солнце взошло! — воскликнул вдруг Ипполит, вскочив и протянув руки к восточному окну, за которым на верхушках далеких деревьев сверкнули первые лучи.
- А ты чё, думал, не взойдет? — удивился Херащенко.
- Опять жарища на целый день, — с досадой пробормотал Даня, потягиваясь и зевая. — Уже месяц дождя не было! Идешь, Птицын?
Ипполит с удивлением озирался. И вдруг накинулся на Даню.
- Ты переигрываешь... Ты специально изображаешь равнодушие, чтобы меня оскорбить. Ты сволочь!
- Нет, ну это уж совсем черт знает что такое! — возмутился Херащенко. — Сопляк!
- Да просто дурак, — пожал плечами Даня.
- Я понимаю, — начал Ипполит, запинаясь на каждом слове и даже дрожа, — что я сам подставился, и... я жалею, что замучил вас этим бредом... А, впрочем, жалею, что совсем не замучил (он глупо улыбнулся)... Замучил, Евгений? — вдруг повернулся он к нему. — Замучил, да? Говори!
- Немного длинновато, хотя есть и забавные эпизоды...
- Говори правду! Хоть раз в жизни не лги!
- Нет, ну дает... Отцепись, а? — и Евгений брезгливо отвернулся.
- Ну, мы пойдем, спасибо, — подошел к Саше Птицын.
- Да он же сейчас застрелится! — вскрикнула Люба. — Вы только посмотрите на него! — Она испуганно рванулась к Ипполиту и даже схватила его за руки. — Он же сам сказал, что на восходе солнца ззастрелится. Как вы можете так!..
- Не застрелится! — засмеялось сразу несколько человек.
- Народ, вы что! — крикнул Коля, тоже схватив Ипполита за руку. — Да вы только на него посмотрите! Саша! Что же вы молчите?..
Около Ипполита столпились Вера, Коля, Келлер и Бурдовский. Все четверо держали его за руки. («Имеет право!..» — растерянно бормотал при этом Бурдовский.)
- Александр, какие будут распоряжения? — злобно поинтересовался пьяненький Лебедев.
- В смысле?
- Дом все-таки мой, хоть вы его и снимаете. Милиция, разбирательства — на кой нам это надо?
- Да не застрелится он! Пугает! Пацан!.. — рявкнул вдруг генерал Иволгин.
- Точно! — подхватил Херащенко.
- Знаю, что не застрелится, товарищ генерал, но... все-таки... я ведь хозяин...
- Послушайте, Терентьев, — сказал вдруг Птицын, простившись с Сашей и протягивая руку Ипполиту, — вы, кажется, написали, что завещаете ваш скелет Академии медицинских наук? Это вы про ваш скелет, собственный ваш, то есть ваши кости завещаете?
- Да, мои кости...
- Надо как-то уточнить. А то ведь можно ошибиться. Говорят, уже был такой случай.
- Да что вы его дразните? — воскликнул Саша.
- До слез довели, — ухмыльнулся Херащенко.
Но Ипполит не плакал. Он двинулся было с места, и Вера, Коля, Келлер и Бурдовский опять вцепились ему в руки. Все засмеялись.
- Во-во! Он этого и хотел, — заметил Барыгин. — Чтобы за руки его держали. Для этого и читал. Пока, Сашок. Засиделись мы у тебя, кости болят, — он встал и потянулся.
- Если вы действительно хотели застрелиться, Терентьев, — улыбнулся Евгений, — то теперь, после таких комплиментов, я бы на вашем месте нарочно не застрелился бы. Чтобы всех еще подразнить.
- Им же ужасно хочется посмотреть, как я застрелюсь! — вскинулся Ипполит.
- Ага. Расстроятся, что не увидят.
- Так и вы думаете, что не увидят?
- Чего мне вас подзуживать. Очень может быть, что застрелитесь. Главное — спокойненько... — посоветовал Евгений.
- Я только теперь понял, какую ужасную ошибку сделал, прочтя им все это! — внезапно пожаловался Ипполит Евгению, доверчиво, как будто просил дружеского совета.
- Согласен, дурацкое положение, но... честно говоря, не знаю, что теперь и посоветовать, — улыбнулся в ответ Евгений.
- А наглость при этом какая, — ворчал Лебедев. — «Застрелюсь, дескать, в лесу, чтобы никого не побеспокоить»! Он думает, что никого не побеспокоит, если на три шага отойдет от дома...
- Друзья... — начал было Саша.
- Нет уж, позвольте, — перебил его Лебедев. — Раз уж это не шутка... Ведь многие здесь так считают! И раз уж его раздразнили до того, что он теперь из принципа просто обязан застрелиться, то я прошу всех мне помочь!.. Во-первых, разоружить его. Если отдаст пистолет добровольно — так и быть, пусть ночует здесь (болен все-таки). Но — под присмотром. И, извините, Саша, только до утра — потом пусть едет куда хочет! А если оружие не отдаст, то мы его немедленно скручиваем и сдаем в милицию, пусть там сами с ним разбираются. Херащенко и генерал мне помогут.
Поднялся шум. Лебедев орал, Херащенко стал звонить в милицию, Даня настаивал на том, что это блеф, что никто не застрелится. Евгений молчал.
- Саша, тебе с самолета падать не приходилось? — прошептал вдруг Ипполит.
- Н-нет...
- Неужели ты думал, что я не предвидел всей этой ненависти! — опять прошептал Ипполит. — Хватит! — закричал он вдруг. — Я сам виноват... больше всех! Лебедев, вот ключик, — он вынул из кармана брелок с ключами, — вот этот, самый маленький... Коля покажет вам... Где Коля? А, ты здесь... Он вам покажет мой чемодан, мы вместе укладывали. Отведи его, Коля, там под кроватью... мой чемоданчик... этим ключиком, в самом низу, в коробке... мой пистолет и патроны. Коля сам укладывал, он вам покажет. Но при условии, что когда я сегодня буду отсюда уезжать, вы мне пистолет вернете. Вы поняли? Я делаю это для Саши, не для вас.
- Вот это другое дело! — схватил ключи Лебедев и побежал в дом, утащив за собой пытавшегося что-то возразить Колю.
Ипполит смотрел на гостей. Саша заметил, что его трясет, как будто у него озноб — даже зубы стучали.
- Какие же они все негодяи! — опять прошептал Ипполит Саше.
- Брось. Ты плохо выглядишь...
- Сейчас, сейчас... сейчас уйду.
Он вдруг обнял Сашу: — Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший? — спросил он, странно засмеявшись.
- Нет, но ты...
- Сейчас, сейчас. Молчи. Ничего не говори. Стой... Я хочу тебе в глаза посмотреть... Стой так, а я буду смотреть. Я с Человеком прощаюсь, — Ипполит смотрел Саше в глаза секунд десять. Он был очень бледный, виски покрылись вдруг меленькими капельками пота.
- Ипполит... Что с тобой? — испугался Саша.
- Сейчас... хватит... я лягу. Только выпью глоток за здоровье солнца... Я хочу, я хочу, пропустите!
Он быстро схватил рюмку и выскочил на крыльцо веранды. Саша бросился за ним, но Евгений протянул ему руку — попрощаться. Секунда, не больше, и тут кто-то закричал, Келлер бросился наружу... Все увидели, как Ипполит, четким силуэтом выделявшийся на фоне светлеющего неба, поднес пистолет к голове и нажал на курок.
Раздался резкий, сухой щелчок. Келлер, выбивая пистолет, толкнул Ипполита. Тот повалился, как будто без сознания, скатился с крыльца, может быть, действительно думая, что уже убит. Его подняли, втащили на веранду, усадили на диван. Он сидел, не понимая, что происходит, обводил всех бессмысленным взглядом. Вбежали Лебедев и Коля.
Келлер осматривал пистолет.
Все спрашивали: — Осечка, да? Осечка?..
Келлер вынул обойму и засмеялся: — Да нет, просто не заряжен.
Что тут началось! Ипполит закричал — плача, даже рыдая, он бросался ко всем (даже к хохочущему Херащенко), клялся, что он забыл, «забыл совсем нечаянно, а не нарочно», вставить патроны, боялся случайного выстрела. Он достал из кармана десяток патронов, всем показывал. Над ним смеялись, кто-то хохотал, перегнувшись пополам, Херащенко уже плакал от смеха... Не смеялись только два-три человека. Ипполит попытался забрать у Келлера пистолет, но получил по шее. «Я докажу! Отдайте! — кричал Ипполит. — Вы все сейчас увидите!»
Наконец, он и в самом деле потерял сознание. Смех как-то быстро утих. Его унесли в дом, уложили, Лебедев, совсем протрезвевший, вызвал «скорую», потом с Любой, Бурдовским и генералом остался сидеть у постели Ипполита.
Когда Ипполита вынесли, вдруг встал и попросил внимания Келлер:
- Господа, — громко и четко сказал он. — Тот, кто еще хоть раз, вслух усомнится, что парень и в самом деле забыл вставить обойму — будет иметь дело лично со мной!
Ему никто не ответил.
Все, наконец, расходились по домам. Птицын, Даня и Барыгин уехали вместе. Саша очень удивился, что уходит и Евгений: — Ты же хотел поговорить, когда все разойдутся? — напомнил он.
- Да. Но сейчас это, пожалуй, будет уже чересчур. Как-то все это сегодня... Мысли путаются. А я с тобой хотел об очень важных вещах поговорить. В кои-то веки — совершенно честно. То есть, безо всякой задней мысли... Но сейчас я, пожалуй, не совсем готов. Да и ты, может быть, тоже... и... ну, в общем, потом поговорим. А может, все еще немного прояснится — и для меня, и для тебя — если мы подождем дня три, пока я опять не приеду, — Саше показалось, что Евгений раздражен, настроен даже враждебно — совсем не так, как вначале. — Ты к Ипполиту?
- Да... Побаиваюсь за него...
- Не бойся. Проживет, наверняка, еще полгода-год. Глядишь, здесь и поправится. Но лучше — гони-ка ты его завтра в шею.
- Слушай, а может, я его... подтолкнул под руку тем, что... ничего не говорил? Он мог решить, что и я сомневаюсь, что он застрелится. Нет?..
- Вряд ли. Из-за этого не стреляются. И уж слишком ты к нему... добр. Гони его, гони, мой тебе совет...
- Думаешь... опять попытается?
- Нет, это ему теперь уже неинтересно. Но с такой философией он может захотеть кое-чего похуже. Да он и сам об этом только-что говорил. Для таких бездарных, нетерпеливых и жадных ничтожеств преступление — обычный способ самоутвердиться.
- Ты... серьезно?..
- Куда уж серьезнее. Его слова про неподсудность, про безнаказанное убийство...
- Нет, ну это, все-таки, слишком уж...
- Ты, конечно, удивительный человек, Саша. Не веришь, что он способен просто так десяток человек убить?
- Боюсь тебе отвечать. Это все очень странно, но...
- Ну, как знаешь, как знаешь!.. Храбрец! Смотри, сам не окажись среди этих десяти.
- Да не убьет он никого. Я так думаю, — Саша задумчиво смотрел на Евгения. Тот только рассмеялся.
- Ну ладно. Пока. Пойду. А обратил внимание, что он свою «исповедь» завещал Вере?
- А то!..
- Это тоже, кстати — о десяти покойниках... — Евгений усмехнулся и ушел.
Час спустя Саша опять один брел по поселку.
Проводив гостей он, было, прилег, но сильное сердцебиение мешало уснуть. Он решил прогуляться, чтобы немного успокоиться. Ипполит спал. «Скорая» приехала и уехала. Лебедев, Коля и Бурдовский устроились в комнате Ипполита, чтобы за ним приглядывать (спать решили по очереди). Опасаться, вроде бы, было нечего.
Но беспокойство Саши с каждой минутой почему-то росло. Он шел, рассеянно глядя по сторонам, и с удивлением остановился, только очутившись на том месте, где сегодня видел Надю. Это место его поразило и почему-то показалось ужасно безобразным. Он пошел назад и скоро дошел до железнодорожной станции. Увидев закрытое кафе «Зеленая скамейка», Саша улегся рядом на газоне. Полежал и вдруг громко рассмеялся. И тут же — сам на себя разозлился. Опять накатила какая-то тоска, захотелось куда-нибудь уйти... Но он не знал, куда. Над ним на дереве чирикала какая-то птичка. Он долго пытался разглядеть ее в листве. Вдруг птичка вспорхнула и полетела куда-то, а Саше внезапно вспомнились слова Ипполита о счастливой мушке, которая «жужжит в солнечном луче, участвует в празднике, знает свое место и любит его». И дальше — про «выкидыш»... И тут новое воспоминание накатило на него, давнее, еще американское.
Это было в самом начале его лечения. Он был еще совсем плох. Даже говорить толком не умел, иногда с трудом понимал, чего вообще от него хотят. И вот забрел как-то в горы. Был ясный, солнечный день, он долго ходил, мучительно пытаясь что-то вспомнить, сам не помнил, что именно, но очень хотел. Над ним было сверкающее небо, внизу — озеро, вокруг — светлый и бесконечный горизонт. Он долго смотрел вдаль и мучился, протягивал руки в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. А мучило его именно то, о чем написал Ипполит — что для всего этого он совсем чужой. Что же это за вечный великий праздник, к которому его давно, всегда, с самого детства тянет, и к которому он никак не может присоединиться? Каждое утро восходит такое же светлое солнце. Каждое утро над водопадом радуга. Каждый вечер на закате снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпурным светом. Каждая козявка, жужжащая в горячем солнечном луче, участвует в этом празднике, знает свое место, любит его и счастлива. Трава растет и тоже счастлива! Один он ничего не знает, ничего не понимает: ни людей, ни звуков, всем чужой... Выкидыш. Тогда он, конечно, еще не мог выразить свой вопрос — просто мучился. Но теперь ему показалось, что и тогда он уже говорил все это. Именно эти слова. Что эту «мушку» Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. От этой мысли опять заколотилось, как ненормальное, сердце...
Наконец он уснул. Успев еще, правда, вспомнить, что Ипполит, дескать, убьет десять человек. Саша только усмехнулся этому бреду. Вокруг было тихо, только умиротворенно шелестела листва над головой и чирикали птички. Ему приснилось очень много снов. Все они были тревожными, иногда во сне он даже вздрагивал. Вдруг к нему подошла женщина в черном. До боли знакомая... Но странно: теперь у нее было совсем не то лицо, которое он помнил. Ему мучительно не хотелось признать, что это — именно она. В ее лице было столько ужаса и раскаяния, что казалось — это была страшная преступница, только что совершившая что-то кошмарное. На бледной щеке поблескивала слеза. Рукой она поманила его за собой и приложила палец к губам, как бы предупреждая: «Иди тише!» Сердце замерло. Он ни за что, ни за что не хотел признать, что она преступница. Но чувствовал, что сейчас произойдет что-то ужасное, такое, что повлияет на всю его жизнь. Ей, похоже, хотелось что-то показать ему, тут же недалеко, в лесу. Он встал, чтобы идти за ней, и вдруг услышал чей-то веселый смех. Чья-то рука оказалась вдруг в его руке. Он схватил эту руку, крепко сжал и проснулся. Рядом с ним на траве сидела хохочущая Вера.

Глава 8. Сожжение пальца

- Дрыхнет! Нет, ну вы видели такое!.. — хохотала она.
- Это ты! — пробормотал Саша, продирая глаза. — Ах, да! Это же свидание... я здесь спал.
- Вот именно!
- Меня никто не будил? Кроме тебя? Здесь никого не было? Мне показалось, здесь была...
- Та-а-ак... — перестала смеяться Вера.
Саша наконец окончательно проснулся.
- Фу... Приснится же... — пробормотал он. — Странно. Именно сейчас — и такой сон... Прости, — и он о чем-то наадолго задумался, продолжая, впрочем, крепко держать Веру за руку. Вера сердито молчала.
- Ах, да! — вспомнил вдруг Саша. — Ипполит застрелился!
- Когда? — Вера почему-то не удивилась. — Ночью? И после этого ты тут спокойно спишь?!
- Да он не умер. Пистолет не выстрелил.
Саша подробно рассказал обо всем. Вера очень заинтересовалась, постоянно перебивала его вопросами (в основном, правда, не имеющими прямого отношения к случившемуся — спросила, например, о том, как отреагировал на все это Евгений).
- Ну ладно, у нас мало времени, — вспомнила наконец она. — Я ведь только на часок вырвалась. Дело есть: хочу рассказать тебе кое о чем. Только ты меня этой историей совсем сбил... Я, кстати, думаю, что пистолет и не должен был выстрелить: это в его стиле. Ты уверен, что он и в самом деле хотел застрелиться, не дурачил вас?
- Уверен.
- Тоже может быть. Он прямо так и написал, чтобы ты его «исповедь» мне отдал? Где же она? Принес?
- Так он же не умер. Я у него спрошу.
- Тащи, и нечего спрашивать. Ему наверняка будет приятно. Может, он для того и стрелялся, чтобы я потом все это прочла. И ничего смешного, поверь, тут нет. Очень может быть, что именно в этом все дело.
- Я и не смеюсь. И сам почти уверен, что это одна из причин.
- Уверен? Ты тоже так думаешь?! — ужасно удивилась Вера.
- Да, думаю, а что? — тоже удивился Саша. — Ему наверняка хотелось, чтобы все его обступили и сказали, что очень его любят и уважают, чтобы все стали его упрашивать остаться в живых. И очень может быть, что в первую очередь он имел в виду тебя. Хотя, пожалуй, и сам об этом не знал.
- Это для меня уже слишком сложно: имел в виду и не знал, что имел в виду. Хотя... Знаешь, когда мне было лет тринадцать, я сама много раз собиралась отравиться, и все, что думаю, написать в письме к родителям. И тоже представляла, как я буду лежать в гробу и как все будут надо мной плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие... Чего ты опять улыбаешься? — нахмурилась она. — Можно подумать, сам о чем-нибудь таком не думаешь, когда один размечтаешься? Что там у вас, мальчишек? Небось представляешь, что астронавтом стал, с марсианами воюешь?
- Честное слово, именно об этом и думаю. Особенно, когда засыпаю, — засмеялся Саша. — Только не с марсианами, а вообще с инопланетянами. И чаще не воюю, а в контакт вступаю...
- Все. Хватит. Мне не до шуток. С Ипполитом я сама увижусь. А ты, мне кажется, все воспринимаешь очень грубо. И судишь чужую душу. Нет у тебя нежности: одна только правда. А значит — несправедливо.
И они замолчали.
- Ты не права, Вера, — сказал Саша. — Ведь в том, что он так думал — ничего плохого. Все иногда могут примерноо так думать. А может, он и не думал об этом — просто хотел, и всё. Бессознательно... Ведь он все это затеял от одиночества, ему хотелось, чтобы его хотя бы в конце зауважали, полюбили. Только как-то все неправильно вышло. Может, потому, что он больной... Может, еще почему-то... Так всегда. У одних все всегда хорошо выходит, а у других — черт те что...
- Это ты, наверное, о себе? — усмехнулась Вера.
- Да, — серьезно кивнул Саша.
- Только я все-таки, на твоем месте, вот так не заснула бы. Ты, оказывается, куда ни приткнешься — сразу засыпаешь? Отвратительно.
- Я же всю ночь не спал. Потом ходил по лесу. На пляже был...
- На каком пляже?
- Ну там, где мы вчера проходили. А потом пришел сюда. Сел, думал-думал и заснул.
- А, ну тогда еще ладно... А чего ты ночью на пляж поперся?
- Не знаю. Так как-то...
- Ну все, потом об этом. Все время ты меня перебиваешь. Да и какое мне дело, чего ты туда ходил? А что за девица тебе приснилась?
- Надя...
- Ах, ну да. Понимаю, понимаю. Мы же ее любим... И как она тебе приснилась, в каком виде? А впрочем, знать не хочу. И хватит меня перебивать!..
Она немного помолчала — то ли успокаивалась, то ли собиралась с мыслями.
- Дело у меня вот какое. Для чего я, собственно, тебя сюда позвала... Давай будем дружить? — Саша все это время внимательно на нее смотрел. — Нет, ну чего ты так вылупился? — опять рассердилась она. — Или, может, ты не хочешь со мной дружить?
- Хочу! Только это лишнее... В смысле — об этом договариваться, — смутился Саша.
- А ты что думал? Для чего я тебя сюда позвала? Навоображал, небось, чего-то? Или ты, может быть, за дурочку меня держишь, как и все дома?
- Я не знал, что тебя считают дурочкой. Я... я тебя дурочкой не считаю.
- Не считаешь? Вот спасибо.
- По-моему, ты иногда бываешь даже очень умной. Иногда как скажешь что-нибудь — я прямо теряюсь. Честно. Вот только что, про Ипполита: «нет нежности, одна правда, а значит — несправедливо». Я до сих пор об этом думаю.
Вера улыбнулась и даже немножко покраснела.
- Да, так вот, — опять начала она, — я давно собираюсь с тобой поговорить. С тех пор, как ты мне то письмо написал. И даже раньше... Половину ты вчера уже услышал: я считаю тебя самым честным и самым правдивым человеком, честнее и правдивее всех. И если про тебя говорят, что ненормальный, что ты... умом тронулся — это несправедливо. Я с ними спорила. Потому что, хоть у тебя и в самом деле иногда что-то с головой (ты, конечно, на это не рассердишься, я же вообще говорю), но главный ум у тебя зато лучше, чем у них у всех. Такой ум им и не снился. Ведь есть два ума: главный и неглавный. Так? Ведь так?
- Может быть, — пробормотал Саша. У него опять ужасно стучало сердце.
- Я знала, что ты это поймешь. Щербицкий и Женя про эти два ума ничего не поняли, Валентина тоже. А вот мама — поняла. Представляешь?
- Ты на нее вообще очень похожа.
- Правда? — удивилась Вера.
- Правда.
- Спасибо, — сказала она, подумав. — Я рада, что похожа на маму. А ты ее, кажется, очень уважаешь, да? — прибавила она, даже не заметив очаровательной наивности такого перехода.
- Очень! И очень рад, что ты это понимаешь.
- И я рада. Потому что я заметила, как над ней иногда... смеются. Да, так я начала о тебе. Я долго думала и выбрала тебя. Мне надоело, что надо мной дома смеются, считают дурочкой, дразнят... Я это все сразу раскусила. И Евгению дала от ворот поворот, потому что я не хочу сразу становиться... женой, домохозяйкой!.. Я хочу сама... Я хочу... Я хочу сбежать из дома! А ты мне поможешь. Поможешь?
- Сбежать? — удивился Саша.
- Да, да, да! Сбежать! Мне осточертело краснеть перед ними. Я не хочу краснеть ни перед ними, ни перед Щербицким, ни перед Евгением, ни перед кем. Поэтому я выбрала тебя. А с тобой я хочу все. Говорить про все, даже про самое главное. И когда захочу. И ты тоже не должен от меня ничего скрывать. Я хочу хоть с одним человеком говорить обо всем честно, как сама с собой. Они вдруг стали прикалываться: мол, я в тебя влюбилась. Это еще до твоего приезда, а я им твоего письма, конечно, не показывала. Ну, а теперь вообще разошлись. Я хочу быть смелой и ничего не бояться. Я не хочу по их гнилым тусовкам или дискотекам шастать. Я хочу мир посмотреть, хочу сама научиться пользу людям приносить. Я давно уже уйти хотела. Семнадцать лет сижу у них закупоренная. Замуж теперь выдают, тьфу! Я еще в четырнадцать сбежать хотела, хоть и дура тогда была. А теперь уже все рассчитала и ждала тебя, только чтобы еще кое о чем расспросить. Я за границу уеду. Сан-Франциско, Ибица, Тибет. Я нормальной жизни не видела. И учиться где-нибудь там буду. Я весь последний год готовилась и училась. И языком серьезно занималась. И начиталась всего. И Кастанеду читала, и Фрейда, и всякое по дзен-буддизму... Валя и Вика все читают, им можно, а мне не все дают — рано, мол, тебе еще. Я с ними не хочу ссориться, но матери и отцу давно объявила, что хочу коренным образом изменить свое социальное положение. Я решила заняться педагогикой, и на тебя рассчитывала, потому что ты говорил, что тоже детей любишь. Можем ведь мы вместе заняться педагогикой? Не сейчас, так в будущем? Вместе будем приносить людям пользу: я не хочу быть банкирской дочкой... Ты ведь образованный человек?
- Да нет...
- Черт, а я думала... С чего же это я взяла? Не важно. Ты все равно будешь моим наставником, потому что я тебя выбрала.
- Вера! Ерунда какая-то...
- Я хочу, я хочу сбежать отсюда! — чуть не закричала она. — Если ты не согласишься — выйду замуж за Иволгина! Я не хочу, чтобы меня дома считали нимфоманкой и обвиняли черт знает в чем.
- Да что с тобой? — чуть не вскочил Саша. — В чем тебя обвиняют? Кто?
- Дома. Все. Мать, сестры, отец, Щербицкий, даже твой мерзкий Коля! А если прямо не говорят, значит, думают. Я им всем в глаза это высказала, и матери, и отцу. Мама чуть в обморок не грохнулась. Валька и папаша начали: мол, я сама не понимаю, что несу, что за слова употребляю. А я им тут прямо и отрезала, что уже все понимаю, все слова, что я уже не маленькая, что я еще два года назад нарочно два романа прочитала, чтобы про все узнать — Генри Миллера и Лимонова.
У Саши мелькнула вдруг странная мысль. Он посмотрел на Веру и улыбнулся. Неужели перед ним сидела та самая высокомерная девушка, которая так гордо и заносчиво прочитала ему когда-то — в день их первой встречи — записку Дани? Он не мог понять, как в такой суровой красавице — и оказался вдруг такой ребенок!
- Вер! А ты в детский сад и в школу ходила? В пионерлагеря ездила? Или все дома, с преподавателями? — спросил он вдруг.
- В школу вначале ходила. А потом папаша шишкой заделался, стала экстерном учиться. Пионерлагеря я уже не застала, а в санатории меня часто возили. Мама, сестры. Да! Что смешного? Дома сижу, закупоренная как в бутылке, и из бутылки — прямо замуж. И ты такой же, как они. Смеешься надо мной. Слушай, ты меня не серди... Я и так уже не знаю, что со мной будет, после этого... свидания. А ты ведь, пожалуй, уверен, что я в тебя по уши втрескалась — вот, сама свидание назначила... — Вера оппять заговорила раздраженно, со злостью.
- Я действительно вчера этого побаивался, — проболтался Саша (от смущения, наверное). — Но сегодня я уверен, что ты...
- Что!!! — Вера вскочила на ноги. — Ты боялся, что я... Ты посмел думать, что я... Господи! Да ты, наверное, решил, что я тебя сюда позвала, чтобы окрутить, изнасиловать, и, как честного человека, принудить на себе жениться! Ну ты и...
- Вера! — перебил ее Саша. — Что ты мелешь? Как тебе не стыдно! Ты себя послушай! Да как такие грязные мысли могут в твоем чистом, невинном сердечке рождаться? Поспорить готов, что ты сама ни одному своему слову не веришь и... сама не соображаешь, что несешь!
Вера, потупившись, постояла немного, потом, так же молча, опять села на траву.
- Совершенно не стыдно, — пробормотала она. — Ишь — «сердце невинное»... Сам иногда — как вякнешь. Да и с чего ты взял? Нет, ну тоже хорош. А любовные письма писать этому «невинному сердцу» — можно, да?
- Это ты про то мое письмо? Любовное? Мое письмо — любовное?! Это... Это... самое искреннее письмо. Я написал его в самую тяжелую минуту своей жизни, написал от всего сердца. Я вспомнил тогда о тебе как о каком-то свете... Я...
- Ну ладно, ладно... — Вера смущенно, даже, пожалуй, испуганно, прикоснулась к его ладони. — Ладно... — посмотреть ему прямо в глаза она все еще не решалась. — Это я сгоряча ляпнула. Глупость. Но это я так... чтобы тебя проверить. Считай, что я этого не говорила. А если обиделся — прости. И не смотри на меня, пожалуйста, теперь так. Я смущаюсь. Ты сказал: «грязная мысль». Да, а я специально так сказала. Чтобы тебя подколоть. Я иногда такое хочу сказать (и даже говорю), что самой страшно становится. Ты сказал, что написал это письмо в самую тяжелую минуту своей жизни... Я знаю, что это за минута была... — тихо проговорила она, глядя в землю.
- Если бы ты могла все знать!
- Я все знаю! — взволнованно воскликнула Вера. — Ты тогда целый месяц жил вместе с этой шлюхой, с которой сбежал...
Она опять вскочила зачем-то на ноги, тут же села опять и, сжав зубы, замолчала. Молчали они, наверное, с минуту.
- Я тебя не люблю, — сказала вдруг Вера.
Саша не ответил. Опять с минуту помолчали.
- Я люблю Данилу... — быстро-быстро и еле слышно сказала Вера, еще больше наклонив голову.
- Неправда, — тоже почти шепотом возразил Саша.
- То есть, я, выходит, вру? Не вру! Это правда. Я позавчера призналась ему в любви. На этом самом месте.
Саша испугался — на мгновение он поверил.
- Это неправда, — все-таки решил он. — Ты все это выдумала.
- Нахал! Ты же не знаешь — он исправился! Теперь он любит меня больше жизни. Чтобы это доказать, он на моих глазах сжег свою руку!
- Что-что? Сжег свою руку? В смысле?..
- Да. Руку. Сжег. В огонь сунул. Что, трудно понять? Хочешь верь, хочешь — не верь. Мне все равно.
Саша опять замолчал. Вера говорила совершенно серьезно, даже сердито.
- В огонь сунул, да? Это, как я понял, тоже прямо здесь происходило? Значит, никаких костров, пышущего пламени... Наверное, достал из кармана свою зажигалку...
- Да... зажигалку. А что, этого мало?
- А какая у него зажигалка, не помнишь? «Zippo» или «Cricket»? Большая или маленькая, одноразовая?
- Большая! Нет... Небольшая такая... Желтенькая. Да какая разница? Отстань!.. У него их несколько было. И спички тоже были, на всякий случай. Зажег зажигалку и полчаса, не меньше, держал палец в пламени. Разве не может такого быть?
- Я его вчера видел. Все пальцы у него здоровые.
Вера вдруг прыснула со смеху, совсем как ребенок: — Знаешь, зачем я сейчас наврала? — доверчиво повернулась она вдруг к Саше, продолжая смеяться. — Потому что, когда вставишь во вранье что--нибудь совершенно невероятное, ложь становится намного правдоподобнее. Я давно это заметила. Только у меня сейчас плохо получилось...
И вдруг она опять нахмурилась, как бы опомнившись.
- Когда я спела тебе про «бедного рыцаря», — серьезно и даже грустно посмотрела она на Сашу, — то хотела... не только похвалить тебя... кое за что. Я хотела еще и выразить возмущение... кое чем другим. И показать, что я все знаю...
- Ты очень несправедлива ко мне, Вера... И к той несчастной девчонке, которую сейчас так обидно обозвала.
- Да я же действительно все знаю, поэтому так и выразилась! Знаю, как ты, полгода назад, при всех предложил ей руку и сердце. Не перебивай! А она — сбежала с Барыгиным. Потом ты жил с ней, а она опять сбежала к кому-то. Потом — опять вернулась к Барыгину, который любит ее как... как сумасшедший. Потом ты — тоже очень умный! — только узнал, где она — сразу тут как тут. Вчера — бросился ее защищать. Сейчас — во сне ее видел! Видишь, я все знаю. Ведь ты ради нее приехал?
- Да, ради нее, — тихо и грустно ответил Саша, не подозревая, каким взглядом сверкнула на него Вера. — Ради нее. Чтобы только узнать... Я не верю, что она будет счастлива с Барыгиным, хотя... В общем, я не знаю, что я могу тут сделать, чем ей помочь, но я приехал.
Он вздрогнул и посмотрел на Веру. Та слушала его уже просто с ненавистью во взгляде.
- Раз примчался, сам не зная зачем, значит, действительно очень любишь, — проговорила она наконец.
- Нет. Нет, не люблю. Если бы ты знала, с каким ужасом я вспоминаю время, которое с ней провел! — при этих словах его даже передернуло.
- Расскажи.
- Тут, кстати, нет ничего такого, о чем ты, наверное, подумала, о чем я не мог бы тебе рассказать. Почему именно тебе я все это рассказываю, и только тебе, — не знаю. Может быть, потому, что и в самом деле очень тебя... полюбил. Эта несчастная девчонка уверена, что она — самое порочное существо на свете. Не позорь ее, Вера, не бросай и ты в нее камень. Она сама себя уже замучила постоянными переживаниями, рассуждениями про свой позор! Господи, да в чем же она виновата?! Она, как ненормальная, орет, что не признает за собой вины, что она жертва: обстоятельств, злых людей, этого развратника. Но при этом — сама себе не верит. В глубине души считает, что, наоборот, она... сама во всем и виновата. Я попробовал... разогнать этот мрак... Но у меня не вышло. Нет, лучше не надо об этом — мне до сих пор жутко вспоминать... У меня теперь будто незаживающая рана на сердце... Она ведь от меня, знаешь, почему сбежала? Только чтобы доказать мне, какая она гадкая. При этом и сама, может быть, не знала, что что-то мне доказывает. Просто ей подсознательно хотелось сделать что-нибудь гадкое, чтобы самой себе заявить: «Вот! Видишь, что ты устроила? Значит, ты и вправду низкая, позорная тварь!» Не знаю, поймешь ли ты все это. В этом непрерывном переживании своей гадкости, позора она, наверное, ловит особый кайф. Может быть, даже мстит этим кому-то. Иногда мне удавалось заставить ее заметить вокруг себя свет. Но тут же она опять возмущалась, обвиняла меня в том, что я учу ее жизни и, значит, считаю себя выше нее (у меня и в мыслях этого не было), и прямо мне заявляла (имея в виду брак), что она ни от кого не требует ни высокомерного сострадания, ни помощи, ни «возвеличивания до своего уровня». Ты видела ее вчера. Неужели ты думаешь, что ей хорошо в такой компании? Она ведь на самом деле очень развитая, очень многое может понять! Она меня иногда этим просто удивляла!
- Ты и там читал ей такие же... проповеди?
- Нет, я почти все время молчал. Часто хотел, но не знал, что сказать. По-моему, иногда лучше промолчать. Я любил ее! Очень любил... Но потом... потом... потом она все угадала.
- Что угадала?
- Что мне ее только жалко. Что я ее... уже не люблю.
- А откуда ты знаешь: может, она и в самом деле влюбилась в того парня, с которым сбежала?
- Нет, я все знаю. Она над ним просто поиздевалась.
- А над тобой?
- Н-нет. Иногда, конечно, издевалась, от злости... Так ведь и сама себя при этом ого-го как мучила! Но... потом... ох, не напоминай!
Он уткнулся лицом в ладони.
- Знаешь, она почти каждый день шлет мне письма по электронной почте.
- Значит, правда! — воскликнул встревоженный Саша. — Я слышал, но не хотел этому верить.
- От кого слышал? — испугалась Вера.
- Барыгин что-то такое говорил.
- Барыгин... — Вера немного успокоилась. — Знаешь, о чем она пишет?
- Ничему не удивлюсь. Она сумасшедшая.
- Вот эти письма, — Вера дала Саше несколько листов бумаги, это были распечатки трех Надиных писем. — Уже целую неделю она уговаривает, убеждает, умоляет меня выйти за тебя замуж. Она... Да, она очень умная, хотя и сумасшедшая. Ты прав, она гораздо умнее меня... Она пишет, что и в меня влюбилась. Что каждый день несколько раз проезжает мимо нашего дома, ищет случая увидеть меня хотя бы издали. Пишет, что ты любишь меня, что она давно это заметила, что ты с ней обо мне говорил. Хочет видеть тебя счастливым. Она уверена, что только вместе я и ты будем счастливы... Я никому этих писем не показывала, хотела посоветоваться с тобой. Понимаешь, что все это значит? Не догадываешься?
- Это... Это безумие, — у Саши дрожали губы. — Это еще одно доказательство ее безумия.
- Ты, что ли, реветь собрался?..
- Нет... Я не плачу.
- Что мне делать? Посоветуй. Я больше не хочу получать эти письма.
- Забудь о ней. Просто забудь. Что тебе делать в этом... мраке! Я постараюсь сделать так, чтобы она тебе больше не писала...
- Да ты просто бессердечный человек! — воскликнула Вера. — Она же влюблена не в меня, а в тебя! Она тебя любит! Всю ее душу изучил, а этого не заметил? Знаешь, что означают эти письма? Это ревность. Больше, чем ревность! Ты думаешь, она и в самом деле выйдет замуж за Барыгина? Да она покончит с собой на следующий же день после нашей свадьбы! Понимаешь? Она тебя любит!
Саша вздрогнул. Потом с удивлением посмотрел на Веру: она опять из взбаламошной девчонки превратилась в мудрую женщину.
- Вера, хорошая моя, я жизнь готов отдать, чтобы ее успокоить, сделать ее счастливой, но... Я уже не могу ее любить! Не могу! И она это знает.
- Так пожертвуй собой! Это же так тебе идет! Ты такой великий борец за счастье. И не говори мне «хорошая моя»... Что за фамильярность?.. Ты должен, ты просто обязан... воскресить ее. Ты должен опять с ней уехать, быть с ней, успокаивать ее. Ты же ее любишь!
- Я не могу так собой пожертвовать. Один раз хотел... может быть, и теперь еще хочу. Но не могу. Я точно знаю, что со мной она совсем пропадет. Поэтому я и оставил ее. Сегодня в семь я должен был увидеть ее — не пойду... Она из гордости никогда не простит мне моей любви. И мы оба пропадем! Это неестественно, но тут все неестественно. Ты говоришь, она меня любит. Но разве это любовь? После всего, что я уже вытерпел!.. Нет, это что-то другое. Это не любовь...
- Что с тобой! — испугалась Вера, заметив, как Саша побледнел.
- Ничего. Спал мало. Устал... Мы с ней действительно о тебе говорили, Вера...
- Не врет? Ты мог обо мне с ней говорить и... И как ты мог меня полюбить? Ты же только один раз меня видел!
- Сам не понимаю, как. Тогда, в этом сплошном мраке, мне вдруг... пригрезился, наверное... какой-то новый... свет, — подбирал слова Саша. — Я почему-то подумал именно о тебе. Я правду тебе тогда написал, что не знаю, почему. Это была какая-то... смутная мечта, среди всего тогдашнего ужаса... Потом — отвлекся, занялся другими делами... Можетт, несколько лет сюда не возвращался бы...
- Значит, теперь ты приехал все-таки из-за нее? — голос Веры дрожал.
- Да. Из-за нее.
Минуты две они мрачно молчали. Вера встала.
- Раз так, — начала она неуверенно, — раз ты сам веришь, что эта... твоя... что она просто обычная ненормальная, то мне и подавно дела нет до ее придури! Прошу вас, Александр, взять вот эти письма и швырнуть ей в рожу от моего имени! И если она, — Вера уже просто кричала, — если она осмелится еще хоть раз прислать мне хотя бы одну строчку, передайте, что я пожалуюсь отцу, и ее упекут в психушку!
Саша испуганно вскочил. И вдруг — все понял.
- Ты не можешь быть такой... это неправда! — пробормотал он.
- Это правда! Правда! — крикнула Вера.
- Что за правда? Какая правда? — услышали они испуганный голос. Перед ними стояла Елизавета Прокофьевна.
- А то, что я выхожу замуж за Данилу! Что я Даню люблю и завтра же с ним убегу! — набросилась на нее Вера. — Слышала? Удовлетворила любопытство? Довольна? — и она убежала.
- А ты куда? — схватила Елизавета Прокофьевна кинувшегося было за Верой Сашу. — Будь любезен, дорогой, объясни-ка теперь всё. Пойдем. Что же это за мука такая, и так всю ночь не могла уснуть...
Саша послушно пошел за ней.

Глава 9. Кто украл бумажник?

Дойдя до дачи, молчавшая всю дорогу Елизавета Прокофьевна обессиленно опустилась на первую же табуретку. Прибежали Валя и Вика.
Увидев странную сцену, разыгравшуюся между Сашей и Верой, Елизавета Прокофьевна испугалась. Но теперь, притащив с собой Сашу, струсила еще и от того, что придется что-то выяснять. Ведь формально придраться было не к чему: да, свидание, ну и что?
- Не подумай, Сашенька, — начала она наконец, — что я притащила тебя сюда, чтобы допрашивать... Я, голубчик, после вчерашней... драки, может, и видеть тебя не захотела бы... еще долго... — кое-как закруглила она слишком уж круто прозвучавшую фразу и опять замолчала.
- Но все-таки вам бы очень хотелось узнать, как это мы сегодня с Верой встретились? — сам озвучил ее вопрос Саша.
- Ну и хотелось! — вспылила Елизавета Прокофьевна. — И что тут такого! Могу и сама прямо спросить. Потому что никого не обижаю и никогда обидеть не хотела...
- Да я же все понимаю! Что вы завелись? Естественно, вам хочется узнать: вы мать. Тем более, что и скрывать тут нечего. Вера вчера вечером передала мне записку, попросила утром прийти, чтобы посоветоваться о чем-то важном. Мы встретились и долго разговаривали кое о каких делах, касающихся исключительно ее одной. Вот и все.
- Спасибо, Саша! — сказала вдруг Вера, входя в комнату. — Искренне тебе благодарна, что не считаешь меня способной здесь врать. Я серьезно. Ты довольна, мамочка? Или есть еще какие-то вопросы?
- Ты знаешь, что мне перед тобой краснеть до сих пор еще не приходилось... Хотя, может, ты и рада была бы, — проворчала Елизавета Прокофьевна. — До свидания, Саша, прости, что на тебя накинулась. Надеюсь, ты не сомневаешься в моем к тебе уважении...
Саша невольно поддался общему тону этого великосветского разговора и, уходя, даже галантно поклонился. Вика и Валя прыснули.
- Каким милашкой может быть!.. — объяснили они удивленной маме. — То увалень какой-то, а то — пожалте вам, джентельмен. Еще похлеще Женьки...
- Только он, между прочим, не кривлялся. Он сердцем чует, как когда надо себя вести, — и Елизавета Прокофьевна ушла к себе.

Вернувшись домой, Саша застал на веранде Любу, заканчивающую разгребать вчерашний бардак. Остальные, похоже, еще спали. Саша и сам собрался наконец прилечь. Уже уходя, Люба вдруг попросила:
- Саша, пожалейте его, а? Не прогоняйте сегодня, — она имела в виду Ипполита.
- Конечно! Как он сам захочет, так и будет.
- Он больше ничего такого не сделает. И... не смейтесь над ним, пожалуйста.
- О чем речь!
- И в самом деле, — смутилась Люба. — Такому человеку, как вы, все это говорю... — Она посмотрела на Сашу и вдруг улыбнулась: — Какой-то у вас... хоть вы и устали, взгляд... славный. Счастливый, что ли...
- Счастливый? — удивился Саша. И вдруг рассмеялся. Люба, смущенно улыбаясь, помахала рукой и убежала.
«Какая... славная...» — подумал Саша и сразу же о ней забыл.
Он сел на диван, опустил голову на колени и просидел так минут десять. Потом ощупал карман, где лежали письма Нади к Вере...
Но тут прибежал Коля. Саша, похоже, даже обрадовался этой новой отсрочке.
- Ну дела, да? — с ходу затараторил Коля. — Как вы теперь к Ипполиту относитесь? Не уважаете?
- Почему же... Только, Коля, я очень устал, и не хочется опять обо всем этом грустном... Как он, кстати?
- Дрыхнет. Мы по очереди у его постели дежурили. Теперь очередь Кости Лебедева. Ладно, Александр, ложитесь. Спокойной... ну, спокойного дня! Только, знаете, я просто поражен! — и Коля все-таки стал пересказывать особо запомнившиеся ему места из ипполитовской «исповеди», доказывая, кстати, что человек, такое написавший, не мог специально забыть зарядить пистолет.
- Но как он вчера схитрил! — вспомнил Коля. — Я ему вещи укладывать не помогал и никакого пистолета не видел. Но он так уверенно говорил, даже меня запутал... Любка сказала, что вы его не прогоняете. Я рад. И это безопасно. Мы все за ним будем присматривать... Забавно было: он спит, а мы лежим и шепотом разговариваем... Долго болтали: я, Костя Лебедев, Бурдовский (он, кстати, уже уехал), даже Келлер (он побыл немного, а потом пошел спать в комнату Лебедева, у нас не на чем было лечь). Херащенко и генерал тоже у Лебедева спали. Лебедев, кстати, к вам сейчас придет: все утро вас зачем-то разыскивает. Ну ладно, тоже пойду спать, — он зевнул. — А, да! — Коля вспомнил еще что-то. — Генерал-то, генерал!.. Ни свет ни заря, часов в шесть, я вышел в кустики, и вдруг — генерал! Пьяненький-пьяненький, еле меня узнал. «Как наш больной? Я шел узнать про больного...» Я отрапортовал: ну — то, се. «Хорошо, — говорит, — но я, признаюсь, шел не за этим. Специально встал, чтобы тебя предупредить: я кое-что узнал про Херащенко! Только ни-ко-му! Он — штатный осведомитель, стукач! При нем нельзя всего говорить и... вообще нужно быть поосторожнее». Как вам? — развеселился Коля.
- Что за чушь...
- Точно. А ведь он из-за этого специально шел меня будить! Да! А потом еще! Только задремал: сам Херащенко является! Попрощаться, видите ли! Он пошел доночевывать к Вилкину — это один местный алкаш. Ну ладно, пойду! А вот и Лукьян Тимофеич... Александр хочет спать, Лукьян Тимофеич! Позже приходите!
- Я только на минутку. Очень важное дело... — Лебедев был ненормально серьезен и сдержан, что-то, похоже, и в самом деле произошло.
- Коля сказал, вы меня искали? Что-то насчет Ипполита?..
- Этот мальчишка? Фигня! — Лебедев махнул рукой. — Это я вчера с перепугу хотел его попереть... Пусть поживет. Коля, ты не мог бы уйти? У нас один важный разговор.
- Простите. До свидания, Саша! — Коля вышел.
- Люблю ребенка за понятливость, — проворчал Лебедев, закрывая за ним дверь. — Так вот, Александр. Очень нехорошее дело произошло. Вчера вечером или сегодня утром — сам еще не понял... Короче, пропали четыреста долларов. Прямо из кармана, — Лебедев грустно улыбнулся.
- Потеряли? Или?..
- Похоже, что — или... Лежали в бумажнике. Когда за водкой посылали, я их еще видел. Бумажник — в боковом кармане пиджака. Вечером, естественно, началась беготня, гости, пьянка-гулянка — я пиджак снял. Про деньги и не вспомнил. И вдруг уже сегодня, примерно в половине восьмого утра, в ужасе вскакиваю — будто почувствовал. Хвать — нет бумажника. Пустой карман.
- Гм... Ничего себе шуточки! А потерять не могли? В поддатом, так сказать, состоянии?
- Я же говорю: когда снимал пиджак — были на месте... — и Лебедев подробно рассказал, как перерыл всю комнату.
- А может, вы сами куда-то спрятали? От греха подальше. И забыли. Нет? Так бывает...
- Забыть, куда такую сумму спрятал? Ну нет! И в любом случае я все обшарил.
- Да-а-а... История. Значит, кто-то нашел на полу?
- Или стырил из кармана — других вариантов нет.
- Но кто?.. Вот вопрос!
- И действительно. Как метко подмечено, Александр Сергеевич! Вы улавливаете буквально самую суть происходящего!..
- Прекратите, Лукьян Тимофеич, эти ваши шуточки...
- Шуточки! — возмущенно всплеснул руками Лебедев. — Ничего себе, шуточки!..
- Ладно, ладно. Но тут... совсем другое... Я за людей боюсь. Кого вы... подозреваете?..
- Очень непростой вопрос. Детвору и Любу заподозрить не могу. Значит, кто-то из гостей.
Саша хмуро молчал.
- Я сам понимаю, как это невероятно и... обидно. Но — увы. Это могло произойти только под утро, после всей этой истории — до этого ведь все были на виду. Значит, круг сужается до тех, кто остался ночевать. Бурдовский и Коля ко мне в комнату не входили. Тогда, включая меня, остаются четверо: я, генерал, Келлер и Херащенко. Значит — один из этих четверых.
- Но кто из этих трех...
- Спасибо, что вы не допускаете мысли, будто я сам себя обокрал. Остаются трое. Во-первых, Келлер. Что и говорить — тот еще тип. Иногда бывает выше таких условностей, как частная собственность и все такое. И поддал вчера хорошо. И ночевал здесь, сначала с Ипполитом, а под утро перебрался в мою комнату. Но увы: мы с генералом, когда пошла вся эта катавасия, его обыскали. Очень хорошо обыскали. И ничего не нашли. Он даже не пошевелился — так ужрался. Генерал решил, что Келлер невиновен. На всякий случай растолкали его. Он, когда с бодуна понял, наконец, о чем речь, так искренне удивился, что и последние сомнения пропали. Это не он.
- Фу, как я рад! — обрадовался Саша. — Я за него боялся...
- Боялись? Что, были какие-то основания его подозревать? — прищурился Лебедев.
- Да нет, я так, — смутился Саша. — Не подумав ляпнул... Не говорите никому, хорошо?
- Александр! Как вы можете! Буду, так сказать, нем, как рыба.
- Спасибо. Значит, Херащенко? То есть, я хочу сказать, вы подозреваете Херащенко?
- Кого же еще? — тихо спросил Лебедев, внимательно глядя на Сашу.
- Ну да, разумеется... Кого же еще... Но хоть какие-то улики?..
- Улики есть. Во-первых: чего это он вдруг не свет, не заря слинял?
- Знаю, мне Коля говорил, что он заходил к нему и сказал, что идет доночевывать к... этому... как его...
- К Вилкину. Почему нет? Алкаш к алкашу, хочет пообщаться, дружба у них... Но тут кое-что странное начинается. Во-первых, зачем он, уходя, специально зашел к Коле сообщить, куда идет? Кому тут какое дело, к Вилкину он пошел, или к Ложкину? Значит, имел какую-то цель. Например, такую: вы, мол, не подумайте, что прячусь... Уже тут он явно перестарался.
- Но этого маловато...
- А есть еще кое-что. Я через час уже был у Вилкина, это тут, неподалеку. Никого, никакого Херащенко и в помине. Вилкину, правда, показалось, что кто-то недавно ломился, но он, тоже в зюзьку пьяный, и в этом не уверен.
- Это и все ваши улики?
- А кого же тогда, Александр, подозревать? Сами посудите, — как-то странно ухмыльнулся Лебедев.
- Поискали бы еще в комнатах, под мебелью... — задумчиво нахмурился Саша.
- Искал! — умильно вздохнул Лебедев.
- И что вас дернуло этот пиджак снимать!.. — Саша даже стукнул с досадой по столу кулаком.
- Вот уж вопрос вопросов... Но, Александр Сергеевич! Вы слишком уж близко к сердцу мое несчастье приняли — прямо даже неловко... Не стою я таких переживаний. Но я понимаю: вас мучит.. преступник... ничтожный человечишко Херащенко?
- Ну да, да, что-то вроде этого, — рассеянно прервал его расстроенный Саша. — И что вы собираетесь делать?.. Если и в самом деле уверены, что это Херащенко?
- Дорогой Александр Сергеевич! Кто же еще? — умильно кривляясь, удивился Лебедев. — Это ведь третья и самая главная против него улика: то, что и подумать больше не на кого! Кто же еще мог? Бурдовский? Бред. Не достопочтенный генерал же, в конце концов?
- Что за дичь! — Саша даже рассердился.
- Еще бы не дичь! Хе-хе-хе! И рассмешил же меня генерал! Идем мы с ним, по горячим следам, к Вилкину... А генерал, кстати, был поражен пропажей еще больше, чем я. Первым делом я его разбудил, все рассказал: так он покраснел весь, потом побледнел и вдруг как начнет возмущаться! Я и не ожидал. Благороднейший человек! Врет, конечно, постоянно, есть слабость, но человек он возвышенный, даже наивный. Внушает полнейшее доверие. Я уже говорил, Александр, что испытываю к нему слабость. Да что там, даже люблю. Вдруг он посреди улицы останавливается, руки расставляет: «Обыскивай меня! — говорит. — Келлера обыскивал, и меня обыщи! Так будет справедливо!» Руки, ноги дрожат, опять побледнел весь, суровый такой старикан. Я только засмеялся. «Слушай, — говорю, — генерал! Уже одного этого — того, что ты вот так благородно предложил себя обыскать — хватит, чтобы я за тебя теперь перед кем угодно поручился! Голову готов дать на отсечение! В огонь пойти!» Он — мне в объятия бросился, прослезился, дрожит весь, к груди меня так крепко прижал, что я даже закашлялся. «Ты, — говорит, — единственный друг, который у меня остался среди всех моих бед!» Душевный человек! Жалко, я с супругой его почти незнаком. Но очень хотел бы. И вообще, и чтобы оправдаться: она ведь считает, что я его спаиваю. Еще неизвестно, в какой компании он бы оказался, если бы не я... Опять же — он мне друг. И я его теперь не брошу! Куда он, туда и я. Он даже эту свою капитаншу перестал навещать. Хотя втайне и тоскует. Иногда даже стонет по ней. Особенно по утрам: когда встает и носки надевает — почему именно в это время, ума не приложу. Без денег к ней нельзя — вот в чем беда. Он у вас денег не просил?
- Нет, не просил.
- Стесняется. Он мне признался, что хотел одолжить, но не решается. Вы недавно ему ведь одалживали? Боится, что больше не дадите.
- А вы ему денег не даете?
- Александр! Не только деньги — жизнь за него готов отдать... Впрочем, преувеличивать не буду — не жизнь... Но грипп какой-нибудь, фурункул, там, или даже кашель — ей-богу, готов вместо этого великого человека перенести. Если только очень нужно будет... А уж деньги!..
- Значит, деньги даете?
- Н-нет... Не давал. Да он и сам знает, что не дам, но ведь из лучших побуждений. Теперь увязался со мной в Москву. Я Херащенко ловить еду, так сказать, по горячим следам — генерал мне помогать хочет. Но подозреваю, что в Москве улизнет от меня и помчится к своей капитанше. Я, признаюсь, специально так и подстрою. Предложу разойтись, мол, так проще будет Херащенко поймать. А потом, как снег на голову, к капитанше и нагряну! Чтобы его пристыдить. Как семейного человека. И как человека, вообще говоря.
- Только не шумите обо всем этом, Лебедев, умоляю, не нужно! — попросил встревоженный Саша.
- Да я же все понимаю. Пристыжу, на его физиономию взгляну, вот и все. Ради него же самого и стараюсь. И еще есть у меня к вам просьба, Александр Сергеевич. Очень деликатного свойства. Признаюсь, за этим, собственно, и пришел. Вы же с его родными хорошо знакомы... Только для блага самого же генерала и прошу... Возможно, Нина Александровна сможет посодействовать. Понаблюдать, так сказать, за генералом... в естественной среде обитания. Я, к несчастью, с ними незнаком... И Коля, я думаю, счастлив будет вашу просьбу выполнить...
- Н-нет... Нину Александровну в это дело... боже сохрани! Да и Колю... Я, впрочем, вас, возможно, еще не до конца понимаю...
- Да что тут понимать! Отзывчивость и нежность — вот главное лекарство для нашего больного. Вы, Саша, позволите мне считать генерала просто больным? Скажем, застукал я его у капитанши, тянущей из него деньги... Пристыжу, исключительно для его же пользы. Предположим, что и другие грешки у него есть, даже, допустим, что он настоящее преступление совершит, что-нибудь ужасное и позорное (хотя он, конечно, на это не способен). Так ведь и тогда вниманием, нежностью все можно будет раскрыть — он и пяти дней не выдержит, сам заплачет и во всем признается! Благороднейший человек! Особенно если действовать ловко и тоже благородно. Осторожное наблюдение за всеми, так сказать, его повадками... Я же, Александр Сергеевич, — Лебедев даже вскочил, — не утверждаю, что он наверняка... Я, так сказать, готов за него в огонь и в воду... Хотя, согласитесь, его тяга к спиртному, и эта странная капитанша, все это, вместе взятое, может черт знает до чего довести.
- Способ, конечно, гуманный, только, признаюсь... Как-то мне не по себе... Ведь вы же... Ведь вы же сами сказали, что подозреваете Херащенко.
- Конечно! Кого же еще подозревать? — опять состроил умильную физиономию Лебедев.
Саша хмуро встал.
- Понимаете, Лукьян Тимофеевич, ошибиться тут — страшное дело. Этот Херащенко... Не хотел бы говорить о нем плохо... Но этот Херащенко... То есть, кто его знает, может быть, это и он!.. Я хочу сказать, что, возможно, он и в самом деле... более склонен к этому, чем... чем другой... — Лебедев ужасно заинтересовался.
- Дело в том... Как бы это сказать... — запутывал сам себя еще сильнее Саша, хмуро расхаживая по комнате и стараясь не смотреть на Лебедева. — В общем, мне намекнули, что он, помимо прочего, еще и стукач, осведомитель — понимаете? То есть, может быть, и действиительно он... более склонен к чему-то такому, чем... чем другой... Но... Но ошибаться тут нельзя — это главное, понимаете?
- А кто вам это рассказал? — Лебедев ужасно возбудился.
- Не важно! Так, один... Я, впрочем, сам этому не верю... Черт, ужасно досадно, что мне пришлось это сказать. Честное слово, я сам не верю... Это просто вздор... Фу, как глупо я сделал!
- Нет, это очень, очень важно! Очень!!! И не насчет Херащенко, а насчет того, кто вам это сообщил! Я ведь про это сегодня уже слышал. Генерал, когда мы с ним шли к Вилкину, тоже начал вдруг намекать на то же самое — про Херащенко. Но так невнятно, неувереннно, что я волей-неволей стал кое-что уточнять и быстро убедился, что все это опять лишь генеральское воображение... Даже не ложь, а так — фантазии... Но если он солгал — а я в этом уверен! — то как же и вы об этом услышали? Это важно, это... это очень важно и... так сказать...
- Коля, — признался Саша. — Мне Коля сказал. А ему — генерал. Сегодня рано утром... — и Саша пересказал Лебедеву Колину историю.
- Вот это след! Вот это чудесненько! — засмеялся, потирая руки, Лебедев. — Ведь это что значит? Это значит, что товаарищ генерал ни свет, ни заря прервал свой младенчески невинный сон только для того, чтобы пойти будить любимого сына и сообщить, что с Херащенко нужно быть поосторожнее! Опасный же, однако, человек этот Херащенко! И родительское беспокойство генерала можно понять, хе-хе-хе!..
- Послушайте, Лукьян Тимофеевич, — окончательно смутился Саша. — Умоляю! Не подымайте шума! Я вас прошу, я вас умоляю... В этом случае, клянусь, я буду вам помогать. Но только чтобы никто не знал! Пожалуйста!
- Будьте уверены, глубокоуважаемый Александр Сергеевич! — вдохновенно воскликнул Лебедев. — Будьте уверены, что все это не выйдет за пределы моего благороднейшего сердца! Тихонечко, незаметненько, вместе! Тихо-тихо — и вместе! Да я за него и в огонь и... Доррогой Александр Сергеевич, я, конечно, мерзопакостный человек, но спросите кого угодно, с кем лучше дело иметь: с таким мерзавцем, или с наиблагороднейшим человеком, как вы? Ответ очевиден! До свидания, глубокоуважаемый Александр Сергеевич! Тихонечко, незаметненько... тихо-тихо и... вместе!

Глава 10. Женщина в черном

Саша понял, почему каждый раз, когда он прикасался к этим трем письмам, по спине у него пробегали мурашки. И почему он дотянул с их чтением до самого вечера. Почему утром, когда он наконец уснул, так и не решившись достать эти письма из кармана, ему снова приснился все тот же тяжелый сон, что и перед свиданием с Верой: опять за ним приходила женщина-«преступница» в черном, опять блестели слезы на ее длинных ресницах, опять он, проснувшись, мучительно пытался вспомнить ее лицо. Он совсем уже было решился позвонить Наде, даже начал набирать ее номер, но... не смог. Наконец, чуть не плача, вытащил измятые листки. Надины письма и в самом деле были похожи на сон.
Бывают такие сны: с увлекательным сюжетом, запоминающиеся, в них вы проявляете чудеса хитрости и изворотливости, обманываете всех своих врагов. Например, долго не подаете вида, что знаете, зачем собрались вокруг вас эти убийцы. У каждого припрятано оружие, они только ждут сигнала... и вдруг вы их обманываете! Хитроумно прячетесь. Потом догадываетесь, что и они только притворяются, будто не могут вас найти — прекрасно знают, где вы. И тогда — новая хитрость! Они опять остаются с носом!.. И так далее, и так далее. Вы приятно удивлены силой своего ума. Правда, этот мощный ум почему-то ничуть не удивляется всяким несуразностям, ну, скажем, тому, что один из злодеев сначала в женщину превратился, потом в маленького, хитрого, гадкого карлика и т.п. Действительно, что тут такого? Такое мирное сочетание мощной работы интеллекта и полной абсурдности ситуации начинает тревожить только после пробуждения. Но зато тогда — уж тревожит, так тревожит! Вы чувствуете, что все, что вам приснилось — очень важно. Что-то, что вы почувствовали во сне. Но почему? И что, собственно, чувствовали? Из-за чего так разволновались? Даже это оказывается уже невозможным вспомнить...
Вот так было и с Надиными письмами.
Уже сам факт общения Нади и Веры Сашу пугал. А то, что оказалось в этих письмах, привело его в ужас. Непонятный, необъяснимый ужас, как после непонятного, необъяснимого, но «вещего» сна.
Бессмысленно бродя по пределкинским окрестностям, Саша снова и снова вспоминал или перечитывал отрывки из этих писем.

Не будь я, по сравнению с тобой, полным ничтожеством, — начиналось первое послание, — я, возможно, не решилась бы тебе писать. А так — даже не боюсь, что ты обидишься. На такую, как я, приличные люди не обижаются — мараться неохота...

Я каждый день потихоньку слежу за тобой. Не подумай, что это болезненный бред: ты для меня — само совершенство! Бесполезно меня разубеждать. Я просто взяла и поверила в это. И тем сильнее моя вина перед тобой: я влюбилась в тебя, Вера. А совершенство ведь любить нельзя, правда? На идеал можно смотреть только издали... А я — люблю тебя, просто люблю. Любовь уравнивает людей, но с нами этого не произойдет. Я не смогла бы этого даже представить, и никогда не смогу, не беспокойся! Я написала «не беспокойся!» — но разве ты можешь беспокоиться из-за такого ничтожества, как я? Сейчас я пишу и представляю, как целую твои ноги. Целую землю, по которой ты только-что прошла...
Я вдруг заметила, что путаю тебя и Сашу, просто не различаю. Я ведь еще ни разу не спросила, любишь ли ты его? Он влюбился в тебя с первого взгляда, после той вашей единственной встречи. Он сравнивал тебя со «светом» (я сама слышала). Но я догадалась и без этих слов, что ты для него — свет. Я жила с ним целый месяц, я сразу поняла, что и ты его любишь. Теперь для меня ты и он — одно и то же...

Вчера мне показалось, что ты смутилась, встретив меня на улице. Этого ведь не может быть! Ты, мне кажется, не должна краснеть, даже увидев самое грязное порно. Возмущаются обиженные, а тебе-то что?.. Ты можешь ненавидеть всю эту мразь, но не за себя, а за тех, кто стал их жертвами. Тебя — никто и ничто не может обидеть!
Знаешь, мне кажется, ты даже меня должна любить. Для меня ты то же, что и для него: светлый дух. Ангел не может ненавидеть, не может и не любить. Я часто спрашивала себя: можно ли любить всех? Всех людей, всех своих ближних. Не теоретически, а совершенно конкретно — любить. Почему-то считается, что нельзя. Это чуть ли не извращением каким-то объявляется. Но почему, почему? Когда любишь все человечество теоретически, — любишь, на самом деле, только себя. Любовь — вещь конкретная. Я думаю, Вера, что ты смогла бы любить многих, любить не теоретически. Я ведь и в самом деле считаю тебя совершенством, идеалом, а значит, тебе уже не нужно любить для себя, любить эгоистично. И тебе нечего бояться, что о тебе плохо подумают. Какой трагедией для меня стало бы известие, что ты злишься на меня, или меня стыдишься. Тут тебе и конец: сразу же сравняешься со мной...
Вчера я, встретив тебя, вдруг придумала одну картину (Саша тоже любит придумывать картины). Религиозную. Но не распятие какое-нибудь, искушение, или что там всегда рисуют. Просто сидит Христос один, на скамеечке, в городском парке. Задумался о чем-то. А к нему подошел карапуз лет шести, нарядный, может, на роликах подъехал. Поздоровался, то да се, а потом тоже задумался. Только Христос, задумавшись о нас, о нашем мире, грустно смотрит вдаль, на заходящее солнце. А ребенок — так же задумчиво — смотрит на самого Христа. Такая вот картина. Ты невинна, Вера, и в этой невинности все твое совершенство. Запомни только это одно, этого достаточно. Какое, в конце концов, тебе дело до той страсти, которую я к тебе испытываю? Я уже овладела тобой, я буду рядом с тобой всю жизнь... А умру я скоро...

В последнем письме Надя писала:
Умоляю, не подумай ничего плохого. И не думай, что я унижаю себя тем, что вот так тебе пишу. Что я мазохистка какая-нибудь... Причина в другом, только мне трудно объяснить. Даже самой себе... Но я точно знаю, что это для меня не унижение.
Почему я сводничаю: ради вас с Сашей, или ради себя? Разумеется, ради себя. Это решит все мои проблемы... Твоя сестра, Вика, сказала, увидев мой портрет, что с такой красотой можно мир перевернуть. Но я не хочу переворачивать мир. Не веришь? Думаешь, чего она тогда цацки любит, по бутикам шастает, с богатыми мальчиками тусуется? Не обращай на это внимания. Меня ведь здесь уже почти нет. Бог знает, что вместо меня во мне живет. Я каждый день вижу этот вопрос в паре глаз, которые постоянно смотрят на меня. Даже тогда, когда их передо мной нет. Вот и теперь они маячат (он через плечо читает, что я пишу, но, как всегда, молчит). Я раскрыла тайну этих глаз. У него жуткий, скучный, мрачный дом. В нем тоже таится что-то ужасное. Где-то здесь наверняка спрятано оружие. Я просто уверена: пистолет с глушителем, например, или даже автомат. А где-нибудь в стенном шкафу лежит простой на вид топор и ножевка, которыми недавно кого-то прямо здесь, в этом доме, расчленяли. Куски тела раскладывали по полиэтиленовым пакетам, заливали какой-нибудь химией, чтобы не было запаха... Так и вижу: вон в той комнате, например, это делали. Хотя, скорее, в ванной. Он всегда молчит, но ведь я знаю, что он так сильно меня любит, что уж конечно не мог меня не возненавидеть. Твоя свадьба, Вера, и моя свадьба — вместе: так мы с ним решили. У меня нет от него тайн. Мне так страшно, что я бы сама его со страху убила... Но он первый меня замочит... Вот, теперь он засмеялся (он читает, что я пишу, и знает, кому это письмо)».
И еще много, много подобного бреда. Одно из писем, второе, занимало, например, целых шесть страниц мелким шрифтом.

Саша и сам не понял, как очутился вдруг у панчинского дома. Времени он не знал, но было еще светло, хотя фонари уже горели. Откуда-то издалека доносилась негромкая музыка. Перебравшись через забор (обходить не захотелось), Саша вошел на темную веранду. В доме было тихо. Он, стараясь не шуметь, прошел дальше. В пустой, темной комнате тоже никого не оказалось. Саша удивился.
Вдруг открылась дверь, и быстро вошла Валентина. Она просто проходила из комнаты в комнату, даже света не включила, и в темноте чуть не сшибла Сашу с ног.
- Ты откуда тут взялся?.. — придя в себя, спросила она наконец.
- Да так... зашел...
- Мама что-то прихворнула, Вера тоже неважно себя чувствует. И мы с Викой укладываемся. Папа и Щербицкий в Москве...
- Я зашел... Просто шел мимо... Думал...
- Знаешь, который час?
- Н-нет...
- Уже около полуночи...
- А я думал... часов девять, — искренне удивился Саша.
- А мы тебя, — засмеялась Валя, — между прочим, вечером действительно ожидали. Ну, пока! Вот уж завтра всех повеселю.
Саша вышел за ворота, постоял немного и побрел в сторону дома. В голове был какой-то беспорядок. И сердце пошаливало. Все вокруг казалось каким-то... ненастоящим. Напоминало сон. И как сегодня во сне с ним уже случалось дважды, к нему подошла та самая женщина в черном. Вышла из-за кустов и остановилась перед ним, как будто давно его тут ожидала. Саша замер. Она взяла его за руку. «Нет, это уже не сон», — подумал Саша, ощутив тепло ее ладони.

Они встретились впервые с тех пор, как Надя убежала от него к Макару.
Она говорила что-то, он молча на нее смотрел. Вдруг она опустилась перед ним на колени, обхватила его ноги, на ее глазах — как и во сне — блестели слезы. Саша попытался вырваться, она не отпускала его, как ненормальная целовала его руки, ноги...
- Встань! Не нужно! — испуганно шептал он. — Встань, пожалуйста!..
- Ты-то счастлив? Правда? — торопливо спрашивала она. — Ведь счастлив, да? Сегодня, сейчас? Ты был с ней? Что она сказала? Я завтра уеду, не бойся. Это наша последняя встреча. Совсем последняя!..
- Успокойся, Надя, встань! — умолял он. Она изо всех сил прижалась к нему, ловя его взгляд, продолжая целовать его пальцы.
И вдруг сказала: — Прощай! — вскочила и убежала. Тут же из переулка выехал «Ниссан» Барыгина, остановился возле Нади, она села в него, Барыгин развернулся, проезжая мимо Саши крикнул в окошко: — Подожди здесь! Я сейчас! — и умчался.
Скоро он вернулся без Нади. Саша стоял на том же месте.
- Она здесь тебя часов с десяти ждет. Так и знала, что ты весь вечер у той проторчишь. Писать ей больше не будет — обещала. И отсюда завтра уезжает, как тебе и хотелось... — Саша днем позвонил Барыгину и попросил все это Наде передать. — Просто она захотела встретиться с тобой на прощанье. Хоть ты и говорил, что не стоит. Мы тут долго караулили, ждали когда обратно пойдешь...
- Она сама тебя с собой взяла?
- А че такое? — осклабился Барыгин. — Увидел то, что и так знал. Письма ее к той прочитал?
- А ты и в самом деле их все читал? — Саша до сих пор не мог в это поверить.
- Еще бы. Сама мне их все показывала. Про расчленение трупа-то помнишь, хе-хе!
- Сумасшедшая! — Саша был в ужасе.
- Кто знает, кто знает. Может, и нет, — тихо пробормотал Барыгин.
Саша молчал.
- Ну, прощай, — сказал Барыгин, — ведь и я завтра уеду. Не поминай лихом! А что, брат, — вдруг опять резко повернулся он к Саше, — чего это ты ей ничего не ответил? «Ты-то счастлив или нет?»
Саша только тоскливо покачал головой.
- Еще бы сказал «да!» — злобно усмехнулся Барыгин и не оглядываясь сел в машину.




© «Новая литературная сеть», info@fdostoevsky.ru
при поддержке компании Web-IT