Текстовая реклама:







Часть вторая / ИДИОТ. Роман в четырех частях

Глава 1. Отменные женихи

Через два дня Саша улетел в Питер разбираться со своим удивительным наследством. Говорили, правда, что были и другие причины отъезда. Но ни об этом, ни о приключениях Саши в Питере (и везде, где он еще побывал) никто почти ничего не знал.
Саши не было целых шесть месяцев. До тех немногих, кто им интересовался, доходили только путаные слухи. Больше всех интересовались Сашей, конечно, Панчины. К ним он, кстати, так больше и не зашел. С Иваном Федоровичем, правда, пару раз встречался: серьезно о чем-то побеседовали. Домашним об этих встречах банкир даже не сказал: чуть ли не с месяц у Панчиных о Саше вообще не говорили. Только банкирша в самом начале проворчала, что «она в этом космонавте жестоко ошиблась». Потом дня через два или три прибавила (так, вообще, безадресно): «главная моя беда — постоянно ошибаться в людях». И наконец, еще дней через десять изрекла, поругавшись с кем-то: «Хватит ошибок! Больше их не будет». Да и девицы как-то мрачно все это восприняли. Как бы и обижаться им было не на что, но как бы, в то же время, и... было. Оставил, все-таки, Саша после себя какое-то особенное впечатление. Может быть, конечно, это было простое любопытство...
Слухи о дне рождения Нади постепенно поутихли (хотя одно время много говорили о каких-то «новых русских», которые жарили шашлыки на пачках долларов — «МК» сообщал о семистах тысячах, которые сожгли, пока мясо прожарилось). Все участники событий куда-то поразъехались. Барыгин — помчался за Надей в Питер (та сбежала от него на следующее же утро, как только проспалась). Барыгинская «бригада» — понеслась за ними. Вроде бы к ним присоединился и Херащенко, но потом куда-то исчез. То ли спился, то ли — поговаривали — в тюрьму угодил...
Даня долго болел, с месяц, наверное. Выздоровев, в панчинскую контору уже не вернулся. Стал мрачным и раздражительным. Его сестра Элла весной вышла замуж за Птицына. Поговаривали, что не последнюю роль тут сыграли финансовые соображения (сам Даня новую работу найти и не пытался). Кстати, у Панчиных о Дане вообще предпочли забыть — будто такого человека никогда и не было. А между прочим, он той же ночью (после истории с камином) дождался Сашу и отдал ему обгоревшую пачку, чтобы тот вернул ее Наде. Входя с пачкой в Сашину комнату, Даня был зол, как черт. Но как-то постепенно, слово за слово, они разговорились. В результате, Даня просидел у Саши два часа, рыдал у него на плече... Расстались они вполне дружески.
Об этой истории вскоре знали жена и дочери Панчина. Причем, вовсе не от Эллы, которая к ним с некоторых пор зачастила, подружившись, к удивлению Елизаветы Прокофьевны, с ее девочками.
И тут вдруг — примерно через месяц — звонит Панчиной ее подруга и главный в жизни авторитет «старуха Белоконская», гостившая тогда у кого-то в Питере. И что-то ей рассказывает такое, что банкирша опять начинает волноваться. Лезет с дочками общаться, даже Ивану Федоровичу, на которого целый месяц только фыркала, улыбается... Разумеется, на следующий же день попыталась исправиться и еще до обеда со всеми переругалась. Но к вечеру — опять повеселела. Всю неделю у нее было хорошее настроение. Через неделю Белоконская позвонила опять, и тут уж банкирша не утерпела. Она торжественно объявила, что «старухе Белоконской» этот... «чудик, ну, тот, космонавт!» — очень понравился. Белоконская его в Питере по просьбе Панчиной разыскала, он к ней зашел и так заинтересовал, что теперь чуть ли не каждый день к ней таскается и до сих пор не надоел. И друзьям ее тамошним, тоже важным шишкам, очень понравился. И тут выясняется, что девицы все это уже знают (через Эллу, которой кое-что о Саше рассказывал ее муж Птицын).
Дочки очень удивились такому интересу мамы к Саше. Мама, соответственно, — интересу дочек. Тут и банкир всех удивил — тоже, оказывается, Сашей интересовался. Более того, поручил двум надежным людям присматривать за его финансовыми делами в Питере — так, на всякий случай, чтобы чего не вышло... Деньги Саша и в самом деле получил. Правда, состояние было не такое уж огромное, как казалось вначале. Саша — со свойственной ему наивностью — уплатил бешеные налоги, согласился без суда разделить деньги с какими-то еще претендентами на эту сумму (хотя тут, возможно, был прав — иначе могли бы и все отнять). Но кое-что все же получил. И банкир, кажется, был этому искренне рад: «Хоть парень... немного и того... но все-таки стоит того». Про ненормальную в денежных делах доверчивость Саши знала (от старухи Белоконской) и Елизавета Прокофьевна. «Глупо. Очень глупо. Но это не лечится...» — ворчала она. Впрочем, почему-то проворчала с довольным видом: Сашино «глупое» поведение ей, похоже, даже понравилось. То, что Елизавета Прокофьевна слишком уж Сашей интересуется, даже Панчин заметил. И то, что как-то слишком уж Веру стала ласкать...
И тут — опять. По разным каналам банкир и его супруга получили информацию о том, что уже дважды сбегавшая от Барыгина Надя согласилась наконец за него выйти. Но чуть ли не в ночь перед свадьбой — сбежала в третий раз! Сбежала куда-то «на юга». И одновременно с ней исчез и Саша. С ней уехал, или помчался ее разыскивать — никто не знал. Исчез, и все. В итоге, в доме Панчиных вспоминать о Саше опять стало не принято.
Да, честно говоря, и не до него им было.
Во-первых, как-то незаметно сошло на нет сватовство Троицкого к Валентине. Даже до формального предложения руки дело не дошло. И никто никаких трагедий из-за этого не пережил.
Во-вторых, появился, кажется, жених и у Вики. Один очень известный питерский бизнесмен — Максим Щербицкий. Образованный, интеллигентный, но при этом деловой и очень энергичный молодой человек (ему было тридцать пять). Как-то случайно он познакомился с Викой. Потом стал приезжать в Москву все чаще и чаще, наконец, весной, сделал ей официальное предложение. Понравился он и Елизавете Прокофьевне, и Ивану Федоровичу (тот, к тому же, хорошо знал его по каким-то совместным делам). Свадьбу запланировали на начало или середину лета.
Но тут появился кавалер и у Веры! Уже в конце весны Щербицкий познакомил Панчиных со своим другом — Евгением Павловичем Радомским. Евгений был красавцем, умницей и бизнесменом, как и Щербицкий, тоже из хорошей семьи, разве что чуть помоложе (ему было только двадцать восемь). Ну и, может быть, чуть пожизнерадостнее — любил повеселиться, посмеяться. Но при этом был ничуть не менее богат, чем Щербицкий (по некоторым сведениям, даже намного — намного! — богаче). Насчет такого рода слухов банкирр всегда был осторожен. Навел справки: действительно, что-то такое вроде бы было. Хотя, как такое проверишь?.. Дядя Радомского, правда, занимал очень высокий пост то ли в центробанке, то ли в министерстве финансов. Белоконская, к радости Панчиной, тоже Евгения немного знала. Правда, намекнула на какие-то его довольно бурные петербургские романы, но что тут поделаешь — дело молодое. Тем более, что, увидев Веру, он стал чуть ли не все свободное время проводить с ней. Но та пока присматривалась...
Что еще? С генералом начались проблемы — совсем разбуянился старик. Его устроили подлечиться в психиатрическую клинику. Особо настаивала на этом его подруга, капитанша Терентьева, размахивая пачкой расписок генерала на немыслимую сумму денег. Генерал был потрясен, бормотал, что «пал жертвой своей, говоря обобщенно, неумеренной веры в благородство человеческого сердца». «Вот и верь после этого людям!» — горестно восклицал он, распивая с новыми приятелями из Центра психического здоровья контрабандно протащенное Колей вино и рассказывая им про штурм дворца Амина, или про бессмертного Бельдыева. Но в общем, новое место ему даже понравилось. Птицын и Элла ворчали, что там его надо и оставить. Даня был с ними полностью согласен. Только бедная Нина Александровна украдкой плакала и, как бы ни устала, как бы ни болела, таскалась чуть ли не каждый день через всю Москву к мужу на свидания.
Коля за этот небольшой срок очень изменился и повзрослел. А после того, как отец угодил в психушку, а сестра вышла замуж — совсем от рук отбился. Он продолжал ходить в школу, дружить с Ипполитом, помогать маме, но при этом — спокойно мог не прийти ночевать. И, что удивительно, никто не устраивал по этому поводу скандала. Даже не расспрашивали, где был. Ни мама (с которой он и так регулярно ездил к генералу), ни сестра, ни брат. А в начале весны Коля вдруг каким-то загадочным образом познакомился с Панчиными. И очень всем понравился.
Раза два, впрочем, они с Елизаветой Прокофьевной ужасно поссорились. В первый раз поспорили из-за прав сексуальных меньшинств. Во второй раз — из-за времени года, в которое лучше ловитть чижиков. Удивительно, но банкирша на третий день после ссоры первая ему позвонила, извинилась и пригласила в гости. Коля тоже не ломался, и они помирились.
Одна только Вера долго задирала нос и поглядывала на Колю свысока. Ее он больше всех и удивил. Подходит вдруг в коридоре и таинственным шепотом спрашивает, на какой адрес ей можно слать письма электронной почтой; его, мол, просил узнать один общий знакомый. Заинтригованная Вера сказала. И на следующий день получила вот такое письмо:
«Когда-то ты подарила мне свое доверие. Наверное, ты уже и забыла про меня — это не важно. Сам не понимаю, почему пишу тебе. Так вдруг захотелось о себе напомнить! И именно тебе. Сколько раз вы были мне очень нужны, все трое. Но представлял при этом я именно тебя. Ты нужна мне, очень нужна. Писать мне особо нечего, рассказывать не о чем. Да я и не собирался. Мне просто ужасно хочется, чтобы ты была счастлива. Ты счастлива? Вот, собственно, и все. Твой брат А.Гагарин».
Прочтя это коротенькое и довольно бестолковое письмецо, Вера неожиданно смутилась и задумалась. Потом распечатала текст на принтере и стерла файл. Никому об этом письме она не сказала, а листок бумаги — перечитав еще раз и усмехнувшись — сунула в первую подвернувшуюся под руку книгу (была у нее такая привычка прятать свои бумаги от мамы и сестер). И только спустя неделю Вера обратила внимание, что это была за книга. Толстый том в твердом переплете, в суперобложке, с прекрасными иллюстрациями Пьера Менара... Это был — «Дон Кихот Ламанческий»! Вера почему-то ужасно развеселилась.
Ни маме, ни сестрам она ничего не сказала. А вот Колю подвергла допросу. Коля спокойно объяснил, что Саша ему пару раз звонил. Просил узнать адрес Вериной электронной почты. О себе ничего нового и интересного не сообщил. Почему именно его попросил? Потому что, как понял Коля, никому, кроме него, в Москве звонить не хотел.
- Тоже мне! Такого пузыря выбрать доверенным лицом, — обиженно проворчала Вера и, даже не поблагодарив, ушла.
Коля насмерть обиделся: собираясь к Вере, он в тот день специально выпросил у брата новый роскошный зеленый галстук.

Глава 2. Смерть графини Дюбарри

Саша приехал в Москву утренним поездом в первых числах июня. Его никто не встречал.
Выходя из здания вокзала, он вдруг резко остановился и стал внимательно рассматривать снующих у ларьков людей: он заметил в толпе какой-то очень знакомый и очень странный взгляд, мелькнувший буквально на долю секунды. «Показалось...» — решил в конце концов Саша, но впечатление осталось неприятное. Да и вообще было ему как-то невесело...
Внешне за эти полгода он довольно сильно изменился — пожалуй, даже к лучшему. Хотя... Присмотревшись, можно было понять, что дело скорее всего просто в дорогой одежде. Светлый летний костюм, не в меру яркая майка, белые кроссовки. Все его вещи по-прежнему помещались в рюкзачке, но тоже в новом — крепком, кожаном.
Саша долго простоял в телефонной будке. Задумчиво потоптался у входа в метро, потом все-таки взял такси.
Поднявшись пешком на четвертый этаж одной из запущенных пятиэтажек в Черемушках, Саша услышал доносящийся сквозь дверь возмущенный голос Лебедева. Саша позвонил, дверь открыла девочка лет десяти, Лебедев продолжал разглагольствовать. «Заходите», — сказала девочка и ушла. Саша прошел в маленькую, но чистенькую комнату, оклеенную голубыми обоями. Лебедев, в одних шортах, стоя спиной к Саше, размахивал руками и колотил себя в грудь: что-то яростно доказывал долговязому длинноволосому, с жиденькой неприятной бородкой юноше. Девочка, открывшая дверь, мальчик (примерно сверстник Коли) и красивая девушка лет двадцати, вся в черном, с грудным ребенком на руках, наблюдали за Лебедевым.
Лебедев заметил Сашу последним. Оглянувшись, он замер, дернулся к нему навстречу, потом испуганно оглянулся, забегал, накинулся зачем-то на девочку (та испуганно забилась в угол), выбежал в другую комнату, загромыхал там чем-то. Саша вопросительно посмотрел на смеявшихся девушку, мальчика и парня на диване — тот жестом показал, что Лебедев уже немного... того... принял с утра пораньше.
- Он по утрам никогда не пьет! — сердито возразила парню девушка с младенцем. — Вечером — бывает. Да и то не буянит, в основном плачет. У нас матушка месяц назад умерла, — объяснила она Саше.
Лебедев вернулся в кошмарно изодранном и засаленном пиджаке со следом утюга на самом видном месте и плаксиво подхватил:
- Всего месяц, Александр Сергеевич! Всего месяц! — он замигал глазами и вытащил из кармана платок. — Сироты! — всхлипнул он.
- Ну ты и нашел, что надеть! — пришла тем временем в себя изумленная девушка. — Вон же, на стуле, новый пиджак висит...
- Цыц! — накинулся на нее Лебедев. — У, ты! — и даже затопал ногами.
Но девушка только устало вздохнула.
- Слушай, — сказала она, — ты на меня не ори. Я тебе не Таня, не испугаюсь. И, между прочим, — она покачала младенца, — про Сонечку не забывай. Проснется. А то и родимчик прицепится...
Спохватившийся Лебедев испуганно зажал себе ладонями рот и бросился заглядывать, спит ли малышка.
- Это тоже моя дочка, младшенькая, Софья, — объяснил он Саше. — Ей месяц. Супруга моя, Елена, при родах, собственно, и умерла... А эта пташка — Люба, моя старшая. А этот, этот...
Парень на диване осклабился.
- Гад и мерзавец! Вор и убийца! — отрекомендовал его Лебедев. — Цинично прикидывается моим племянником! Представившись сотрудниками внутренних органов, эти изверги проникли в квартиру и побоями вынудили... — все засмеялись.
- Он в газетенку одну устроился, ведет там криминальную хронику, — объяснил парень. — На этой почве совсем свихнулся. Как его легко купить оказалось! От газетенки своей слетал в командировку в США — теперь ради своего поганого криминального раздела весь выкладывается. Тренируется на домашних, пересказывает лучшие места из своих заметок... Но это я так. Вы, как я понял, тот самый Гагарин? — племянник Лебедева наконец-то приподнялся, до этого он так и лежал, задрав ноги. — Вот вы-то нас и рассудите.
- Великолепно! — заорал Лебедев. — Я согласен!
- Да что тут у вас творится? — поморщился Саша. У него от всего этого кавардака заболела голова.
- Вчера я проиграл в преферанс последние деньги... — начал племянник.
- И отдал, отдал! — крикнул Лебедев. — Причем, кому? Последней сволочи!..
- Что он сволочь, так это факт. И не только потому, дядюшка, что он тебе морду набил. Один бывший спецназовец, — объяснил он Саше, — ну он еще с Барыгиным одно время таскался, этакий каратист, не помните? Короче — проиграл все, что было. И отдал. Потому ччто думал: «Одолжу у дяди Лукьяна. Уж он меня всегда выручит!» А он не дает! Я же ему все по-честному! Мог сочинить какую-нибудь красивую историю, так ведь нет! «Проиграл, — говорю, — как последний болван, выручай, дядя!» Не дает. А деньги мне сейчас и в самом деле нужны, очень. Я без них работу потеряю. И ведь не много прошу, и отдам все, даже готов с процентами! Нет. Уперся и не дает. Видно, просто очень зол на этого каратиста! А на мне отыгрывается.
- Представляете, Александр Сергеевич? — воскликнул Лебедев. — И не уходит! Лег здесь и не уходит!
- И не уйду, пока денег не дашь. Ну что, Гагарин? Считаете, я не прав?
- Конечно, — неохотно ответил Саша.
- Да я же все это и сам понимаю! — затараторил племянник. — Я же что? Деньги его, захочет — даст, не захочет — не даст! Получается, я его заставить пытаюсь? Нет! Я просто по-другому доказать не могу, что я прав. А я ведь считаю, что совершенно прав! Потому что все отдам, и потому что деньги мне и в самом деле очень нужны, а у него сейчас есть, я знаю. И никуда я не уйду, пока не даст! Ладно бы сам был... так он же сам — тот еще гусь. Дурит всех направо и налево! И вас — вот увидите — или уже надул, или скоро надует. А мне не дает! Совсем с ума сошел! Я уже третий день здесь лежу, насмотрелся. Выпьет — начинает так буянить, ого-го! То свою криминальную хронику всем зачитывает — про кражи со взломом, грабежи, часами читает! А то вдруг среди ночи молиться начинает, вот здесь, на коленях, лбом об пол стучит. И за кого только не молится! Своими ушами слышал, как он за упокой души какой-то французской графини молился!
- Вы теперь понимаете, какая это сволочь! Так меня позорить!.. — действительно разозлился Лебедев. — Я, такой-растакой, его ведь пеленал, я, жмот, его купал, ночами с ним сидел, когда его мать болела, самому жрать нечего было, а я ему всегда молочко тепленькое приносил, песенки ему пел — вот и вынянчил! Получай, старый дурак, по заслугам! Да какое тебе дело, что я за упокой графини Дюбарри молился? Я, Александр Сергеевич, три дня назад прочел о ней случайно в одной энциклопедии. Ты, небось, и не знаешь, кто это такая!
- Подумаешь...
- Мари-Жанна Дюбарри, фаворитка Людовика XV. Кардиналы почитали за честь во время утреннего приема чулочки ей на ноги одевать, и вдруг — революция, какие-то грязные пролетарии тащат ее на гильотину! Сначала даже понять не могла, что с ней происходит. А когда уже привязали — поняла все и как заплачет, как закричит: «Минуточку, подождите всего одну минуточку! Что вам, жалко?» И вот за эту-то минуточку ей, может быть, Господь все и простит. Эта просьба человеческой души о «минуточке» — окончательное признание душой своей беспомощности, ничтожества. Я как представил себе все это — сердце просто тисками сжало. И тебе, гнида, что, жалко, чтобы я за нее помолился? Да за нее, может быть, никто, кроме меня, никогда и не молился! Глядишь, ей на том свете и приятно станет, что нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть раз помолился. Чего ржешь? Атеист! Да я ведь и не только за нее молился, ты и тут наврал. Я ведь как говорил? «Упокой, Господи, душу великой грешницы графини Дюбарри и всех ей подобных». А это уже совсем другое дело! Таких, как она, много. Да я ведь, фактически, и за тебя, и за таких же, как ты, наглецов и подонков, молился. А ты!..
- Ладно, хватит! Да молись ты, за кого хочешь, черт с тобой, разорался! Хоть лоб себе расшиби...
Племянник Лебедева не нравился Саше все больше и больше.
- Послушайте, — Саша подошел к Лебедеву. — Я к вам все-таки по делу. И если вы... Извините, как вас по имени-отчеству, я забыл?
- Ти-Ти-Тимофей.
- И?
- Лукьянович.
Все в комнате опять засмеялись.
- Соврал! — ржал племянник. — И тут соврал! Он не Тимофей Лукьянович, а Лукьян Тимофеевич! Ну зачем, скажи, ты соврал? Ой, мама родная!.. Не может не врать!..
- Соврал? — удивленно спросил Саша.
- Лукьян Тимофеевич, действительно, — смутился Лебедев, опуская глаза.
- Но зачем же? Ох...
Лебедев только пожал плечами, стыдливо ковыряя пол ногой.
- Если бы я только знал, где теперь Колю найти! — сказал Саша.
- Я вам скажу, где Коля, — откликнулся племянник Лебедева. — Мы с ним знакомы. Он здесь ночевал. Потом пошел отца разыскивать — генерала вчера выписали, он сразу же и загудел, — неизвестно, где ночь провел. Зачем вы ему эти дорогущие лекарства прислали? Лечился бы себе потихонечку в стационаре... А вообще Иволгины сейчас живут в Переделкино, сняли там дачу.
- Да-да, в Переделкино!.. Александр Сергеевич! Умоляю, давайте... кофейку... — и Лебедев буквально потащил Сашу на кухнюю. Усадив его, он стал накрывать на стол, хихикая и то и дело подобострастно заглядывая в глаза. Кухня была на удивление чистенькая и ухоженная, на окне даже цвели в горшках какие-то цветы.
- Очень у вас уютно, — сказал Саша, думая о чем-то своем.
- Си-сироты, — начал было Лебедев, но притих. Саша рассеянно пил кофе и его не слушал. Только через минуту он, наконец, спохватился — будто очнулся — и спросил: — Да, так что вы скажете... поо поводу... Я имею в виду ваше письмо. Только не кривляйтесь...
Лебедев смущенно молчал. Саша ждал, потом грустно улыбнулся.
- Я понимаю, Лукьян Тимофеевич, вы, наверное, не ожидали, что я вот так сразу — и примчусь. Написали, думаю, просто для очистки совести. А я вот и приехал. Хватит мне голову морочить, пожалуйста. Не стоит работать сразу на двоих. Барыгин здесь уже три недели, я все знаю. Успели ее ему продать? Как в прошлый раз. Или нет? Только не врите.
- Сам нашел, уголовник долбаный...
- Не нужно так о нем. Он, конечно, с вами нехорошо поступил...
- Да просто измочалил! — взвился Лебедев. — Собакой в Питере травил! По всему двору! Борзой сукой. У.. у.. ужастенная сука.
- Перестаньте, — поморщился Саша. — Скажите, она опять от него сбежала? Она здесь, в Москве?
- Сбежала. Опять чуть ли не из ЗАГСа. Тот уже минуты считал, а она — шасть!.. Меня встретила, кричит: «Спрячь,, Лебедев! И Саше тоже не говори...» Она, Александр Сергеевич, вас еще больше, чем его, боится. И это — о многом говорит! — Лебедев лукаво погрозил Саше пальчиком.
- А вы ее — опять заложили?
- Но что я мог!.. Он и так ее нашел бы! Как я мог этого не допустить?
- Хватит, сам все узнаю. Где она теперь? У него живет?
- Вот еще! Говорит, что будет жить, где захочет! Обратите, кстати, внимание: просто настаивает, что еще ничего не решено, что она еще совершенно свободна! Все еще на Кутузовском, квартиру там снимает.
- И теперь там? Дайте, пожалуйста, ее телефон.
- А где же еще? Но, скорее всего, тоже сейчас в Переделкино — чего в такую погоду в Москве торчать? У Дарьи своей, актрисы, на даче. Я, говорит, совершенно свободна... Не к добру это! — и Лебедев противненько захихикал.
- Вы ее часто видите?
- Каждый день, каждый день.
- И вчера видели?
- Н-нет. Три дня назад.
- Жаль, что вы уже с утра — и выпили. Хотел расспросить вас...
- Ни-ни-ни, ни в одном глазу! — замахал руками Лебедев.
- Ну и как там... она?.. — не выдержал Саша.
- Ищущая натура.
- ???
- Чего-то ищет, а чего — сама не поймет. О свадьбе с Барыгиным и думать не хочет — матерится при одном воспоминании. Его самого — и в грош не ценит. То есть, конечно, боится его жутко, даже говорить о нем запрещает. Старается с ним не встречаться... А он все это отлично чувствует! Но, думаю, никуда она не денется!.. Беспокойная, ироничная, остроумная, нервная...
- Остроумная? Нервная?
- Нервная. Я ей что-то не то сказал — чуть глаз не выбила, удержать не могли. Пришлось успокаивающий сеанс Апокалипсиса устраивать.
- Чего-чего?.. — вытаращился Саша. — Успокаивающий...
- ...сеанс Апокалипсиса, — подтвердил Лебедев. — Надя ведь девушка с очень развитым воображением. К тому же, как выяснилось, очень любит побеседовать на серьезные отвлеченные темы, пофилософствовать, так сказать. А я и астрологией увлекаюсь, и некоторые фрагменты из Апокалипсиса трактую очень необычным образом, уже пятнадцать лет этим занимаюсь. Ну и побеседовали. Она согласилась со мной, что мы живем уже при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как всё в наше время основано на мере, измерениях, метрических системах, всё пытаются измерить, учесть и переписать... В двоичной системе... Но не выйдет: скоро появится конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад... Об этом, бывало, сидим и беседуем, и — сам удивлялся! — очень все это ее успокаивает.
- А вы что, и сами в то, что сейчас сказали... верите?.. — Саша посмотрел на Лебедева уже даже чуть испуганно.
- Конечно. И не скрываю этого. Да и чего мне стесняться? Я уже ко всему привык. Меня-то по жизни, Александр Сергеевич, большей частью, мудаком считают. А тут — отойди-подвинься! Тут я мастер. Даже на телевидении однажды выступал, в эзотерической передаче «Седьмое колесо». Ведущий спрашивает: «Каковы ваши прогнозы?» Я отвечаю, что скоро сменят премьер-министра. И точно: буквально через две недели отправляют его в отставку! Ко мне многие тогда подходили: «Ну, ты, — говорят, — жук! Премьер-министра скинул!» А что, вполне возможно...
- Перестаньте...
- Почему? В мире ведь все взаимосвязанно. Полет мотылька в Подмосковье может вызвать тайфун в Центральной Америке. И связь между моими предсказаниями и будущими событиями может быть не только... оттуда сюда, но и — отсюда туда. Об этом... Вы куда?
Саша встал и направился к выходу, Лебедев удивленно и обиженно пробормотал что-то вроде: «Конечно, чего эту чушь слушать...»
Саша спохватился и извинился: — Простите, Лукьян Тимофеевич, что-то я плохо себя чувствую. Голова какая-то... тяжелая. С дороги, что ли...
- И погода! В такую жару — в Москве торчать! Еще бы! На дачку бы вам...
Саша о чем-то задумался.
- Я вот и сам, — продолжал Лебедев, — через пару дней на дачу переезжаю. Со всей семьей и даже с Соней, малышкой. И тоже в Переделкино.
- И вы в Переделкино? Здесь все, что ли, в Переделкино летом уезжают? Даже у вас там, что ли, своя дача?
- Почему все? Не все. И дачу я там просто снимаю, по знакомству, так сказать. Прекрасное место, тишина, воздух, соседи интеллигентные, и от Москвы недалеко. И недорого. Мне, правда, и флигелечка бы хватило, а саму дачку, думаю, кому-нибудь пересдать можно...
- Сдайте мне, — вдруг предложил Саша.
Именно к этому Лебедев и вел. Идея поселить у себя Сашу его безумно возбудила. Даже на то, что дача была уже кому-то почти сдана, он решил наплевать. И на вопрос Саши о цене — только замахал руками.
- Ну, как знаете, — пробормртал Саша. — Я узнаю, сколько положено платить. В убытке не окажетесь.
Оба уже стояли в коридоре.
- А я вам, глубокоуважаемый Александр Сергеевич, — пробормотал вдруг Лебедев, — могу еще кое-что интересненькое сообщить...
Саша приостановился.
- У Дарьи, как я уже говорил, тоже дачка в Переделкино.
- Ну.
- Кое-кто, вы меня понимаете, будет, по всей видимости, у Дарьи жить. Это я уже говорил. Но не просто так — природа, воздух, то да сё... С другой целью.
- Ну.
- Панчины сейчас тоже в Переделкино живут. И она хочет быть поблизости... от Веры...
- Прекратите, Лебедев! — перебил Саша, резко, с неприязнью, будто его задели за больное. — Что за чушь... Вы не сказали, когда и куда переезжать. Я, собственно, готов уже сегодня — нигде пока не остановился...
- Если хотите, ночуйте сегодня у меня, а завтра утром я ключи от дачи возьму и поедем. Или даже сегодня за ними заеду...
- Ладно, посмотрим, — и Саша задумчиво вышел.
Лебедев с удивлением смотрел, как всегда вежливый и внимательный Саша не попрощавшись, даже не оглянувшись, пошел, сутулясь, вниз по лестнице...

Глава 3. Зачем нужны книги

Было уже начало двенадцатого. Саша хотел успеть встретиться еще кое с кем.
Этой встречи он побаивался... Всерьез побаивался. Но все-таки поехал: наудачу, без звонка. Выйдя на «Тургеневской», дальше пошел пешком. По пути вдруг разволновался, даже сердце стало постукивать.
Один дом еще издалека привлек внимание. Чем — непонятно, но Саша сразу решил: «Здесь он и живет». Стало интересно, угадал, или нет? И тут же Саша почувствовал, насколько ему — почему-то — станет неприятно, если угадал. Дом был большой, «сталинский» — тяжелый, серый и мрачный. Был такой тип домов — с толстыми стенами, с маленькими, редко расположенными окошками. На первом этаже все окна были зарешечены. Висела желтая вывеска: «Обмен валюты», курсы продажи, покупки. И на улице, и в грязном дворе было пусто, как-то безжизненно. Ни деревца, ни кустика. Тишина, никакого движения... Даже жутковато. И непонятно, почему: вроде бы дом как дом. Это и в самом деле оказался дом Барыгина.
Отыскав нужный подъезд, Саша пешком поднялся на третий этаж (охраны или вахтерши в подъезде, к его удивлению, не оказалось). Лестница была широкая, грязная, темно-красные стены были исписаны и изрисованы. Саша позвонил в одну из двух квартир на этаже (во второй, как он знал, жила мать Барыгина). Никто долго не открывал. Потом раздались шаги, грохот запоров, высокая дверь распахнулась. Увидев Сашу, Макар просто застыл — с приоткрытым ртом, вытаращенными глазами, — будто привидение увидел. Стоял и, даже не моргая, пялился на Сашу. Такого изумления Саша не ожидал.
- Привет, Макар. Может, я некстати?.. Я могу позже зайти...
- Кстати! Кстати! — опомнился Барыгин. — Заходи!
Они давно были на «ты» — часто и подолгу общались в Питере. Правда, вот уже месяца три не виделись. Макар отступил в сторону, Саша вошел, пошел за Барыгиным. Огромный темный коридор, извилистый и гулкий. Много дверей, то ли в подсобные помещения, то ли в комнаты. В комнате Макара стоял полумрак, плотные шторы на окнах были почти задернуты. Барыгин подвинул Саше кресло. Усаживаясь, Саша мельком взглянул на Макара и опять испугался — его бледное лицо было мрачным, каким-то напряженно-застывшим. И этот тяжелый взгляд!.. Барыгин быстро отвел глаза, но тут же опять посмотрел на Сашу. Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Наконец Барыгин усмехнулся, но как-то смущенно, растерянно: — Чего ты так на меня уставился? — пробормотал он, тоже садясь.
- Макар, скажи честно, ты знал, что я сегодня приеду?
- Что приедешь, не сомневался. А что сегодня — откуда ж я мог знать? — раздраженно проворчал Барыгин.
- А чего ты так нервничаешь?
- К чему ты это?
- Сегодня на вокзале мне показалось, что кто-то в толпе посмотрел на меня точно такими же взглядом, как сейчас был у тебя, — Саше показалось, что Макар вздрогнул.
- Вот как? Кто-то? И кто?
- Не знаю. Может, и померещилось. У меня, похоже, опять что-то с головой начинается. Уже лет пять такого не было, с тех пор, как припадки прекратились.
- Наверное, померещилось... — улыбаясь пробормотал Макар. Улыбка была какая-то неправильная, искусственная...
- В Москву, значит, вернулся? — спросил он. — В Америку не собираешься? А помнишь, как мы в самолете встретились? Я сюда, а ты... в курточке своей, помнишь?.. Ботинки дебильные?.. — и Барыгин засмеялся, злобно, будто радуясь, что может наконец дать своей злости выход.
- Здесь, значит, ты и живешь? — спросил Саша, рассматривая комнату.
- Ну.
- Один? Матушка отдельно?
- Да, там, напротив квартира, ты видел. А чего это ты интересуешься?
Саша не ответил, задумался. Кажется, даже не слышал вопроса. Барыгин ждал. Помолчали.
- А я твой дом сейчас, подходя, еще издалека угадал, — сказал Саша.
- Чего дом? Дом как дом.
- Не знаю. Ты и должен был жить именно в таком доме. А с чего я это взял — понятия не имею. Бред, конечно. Даже побаиваюсь: почему это меня так поразило? Раньше никогда не думал, в каком ты доме живешь, а увидел его — и сразу: «Вот! В таком он и должен жить!»
- Ага, — вяло усмехнулся Барыгин, он не понимал, почему Саше это так интересно. — Мы тут давно живем. И родился я тут.
- Мрак какой-то. Мрачная у тебя квартира...
Комната была большая, с высокими потолками. Потемневшие полосатые обои. Мебель — старая, тяжелая, добротная, еще советских времен, сервант с хрусталем — все, как положено. Тут же на диване Барыггин, похоже, и спал. Книг почти не было — треть одной полки в шкафу. На журнальном столике, рядом с которым Саша сидел, лежала какая-то толстая книга с закладкой. Саша посмотрел: оказалось, «Комментарий к Уголовному кодексу РФ». Но еще одна книга — «История» Соловьева! — валялась открытая на диване. На стенах висели какие-то невзрачные застекленные репродукции — пейзаж с березками, голландский натюрморт, еще что-то непонятное. На ковре над диваном — большая цветная фотография в рамке, такие когда-то снимали для «доски почета». Улыбающийся крепкий мужчина лет сорока пяти, в клетчатом пиджаке, полосатой рубахе и ярко-синем галстуке, коротко стриженый, с таким же, как у Макара, высоким лбом и таким же жестким, холодным взглядом.
- Отец? — спросил Саша.
- Он, — Барыгин усмехнулся.
- Он ведь не был членом партии?
- Нет, не был, — удивился Макар. — Но Ленина и Сталина уважал. И когда цеховиком был, и потом. Писателей советских тоже. Про войну особенно. Это его комната была. А чего это ты спросил?
- Свадьбу здесь будешь справлять?
- З-здесь... — вытаращился на Сашу Барыгин.
- Скоро у вас?
- Сам знаешь, от меня, что ли, зависит?
- Макар, я тебе не враг и мешать тебе не собираюсь. Я это как-то уже говорил, и еще раз повторяю. Когда вы в первый раз решили жениться, я тебе не мешал, ты знаешь. Она сама ко мне сбежала, умоляла ее от тебя «спасти» — это ее слова. Потом и от меня убежала. Тыы опять ее разыскал — она опять от тебя сбежала. Так говорят. Это правда? Мне Лебедев сообщил, я поэтому и приехал. А сегодня дозвонился до одного из твоих приятелей, до Залежева, он сказал, что у вас опять все нормально. Я приехал не потому, что она опять свободна. Я думал как-то ей помочь. Мне кажется, она уже на пределе. Нервы и все такое... Я хотел предложить ей обстановку сменить, отправить ее куда-нибудь за границу, пожить, подлечиться, поучиться где-нибудь... Причем, одну — я с ней ехать не собирался, честное слово! Если правда, что у вас опять все наладилось — я и на глаза ей не покажусь! И к тебе больше никогда не приду. Ты меня знаешь, я тебя не обманываю и никогда не обманывал. Что обо всем этом вообще думаю — тоже никогда не скрывал, всегда говорил, что с тобой она совсем пропадет. И ты с ней с ума сойдешь. Если бы вы совсем разошлись — рад был бы. Но расстраивать все, разлучать вас я не собираюсь. Успокойся и не подозревай меня ни в чем таком. Да ты и сам знаешь: даже когда она от тебя ко мне убежала, я тебе настоящим соперником не был. Какой из меня, на фиг, соперник! Вот, смеешься. Мы же с ней... вместе никогда не жили, ты это прекрасно знаешь. Я ведь тебе объяснял, что ее... не любовью люблю, а жалостью. Ты, вроде бы, понял. Ох, не уверен... Не понял, наверное. Вон, с какой ненавистью смотришь! Я тебя успокоить пришел, потому что я тебя, Макар, тоже очень люблю. А теперь уйду и никогда не приду. Счастливо.
Саша встал.
- Посиди еще, — тихо сказал Макар. — Давно ведь не виделись.
Саша сел. Оба опять замолчали.
- Пока я, Сергеич, тебя не вижу — просто разорвать готов. Эти три месяца только и делал, что злился, бля буду. Просто с говном смешал бы! В натуре. А теперь: десять минут с тобой побыл, вся злость куда-то ушла. Опять ты мне нравишься. Посидим. Выпить хочешь?
- Когда я с тобой, ты мне веришь. А когда меня нет — перестаешь верить и опять подозреваешь. На отца своего ты очень похож, — попытался сменить тему Саша.
- Я твоему голосу верю, когда ты рядом. И понимаю, что мы с тобой не ровня, куда мне...
- Ну вот зачем ты это сказал? Опять себя заводишь.
- Да тут, брат, говори — не говори. Что есть — то есть. Мы и любим по-разному. Ничего в нас нет одинакового, — продолжал он тихо. — Ты вот, говоришь, любишь ее жалостью. А во мне никакой жалости к ней нет. Да и ненавидит она меня — ух как! Никого так не ненавидит, как меня. Она мне теперь каждую ночь снится: как она мне изменяет. Так ведь так оно, Саша, и есть. Женится на мне, а думает о другом, как туфлю меняет. Не поверишь, пять дней ее не видал — боюсь даже позвонить. Сразу спросит: «Чего надо?» Как только она меня не позорила...
- Да почему позорила? Что ты выдумываешь?
- Да не прикидывайся ты! — засмеялся Барыгин. — Сам же сейчас говорил, как она перед самой свадьбой к тебе убежала.
- Но я же тебе говорил, что...
- А с этим хмырем, с Земтюжниковым, в Питере меня не позорила? Точно знаю, что трахалась с ним. Специально! Сразу после того, как сама день свадьбы назначила.
- Этого не может быть! Макар!...
- Может, может! Что она, не блядь, что ли? Это, брат, нечего и говорить, что не блядь. Чушь все это. С тобой она будет не такая, и сама, пожалуй, об этом деле еще пожалеет, а со мной — вот именно такая. Ведь уже такая. Как на последнюю шваль на меня смотрит. Прикидывалась, что с Келлером, с этим каратистом вонючим... Лишь бы надо мной поржать... Да ты еще многого не знаешь, что она надо мной в Питере выделывала! А бабок, бабок сколько я на нее угрохал!..
- Как... как же ты женишься?.. — с ужасом спросил Саша. — Как потом-то будешь?
Барыгин только молча посмотрел на Сашу.
- Я пять дней ее не видел, — продолжал он, помолчав с минуту. — Все боюсь, что погонит к чертям. «Я, — говорит, — буду жить где захочу и с кем захочу, я совершенно свободна! Захочу — совсем тебя прогоню! Уеду за границу!» Между прочим, странно, что вы так одновременно про заграницу... — Макар быстро взглянул Саше в глаза. — Иноогда, правда, только пугает — и ржет потом, что я поверил. Но иногда — серьезно. Нахмурится, насупится, сидит и молчит. Этого я больше всего боюсь. Одно время пытался приезжать с подарками — так только насмешил. А потом как разозлится! Дворничихе тете Дуне подарила полушубок из голубого песца. А о свадьбе и заикнуться нельзя. Какой я, на хуй, жених, если к невесте приехать боюсь? Вот и сижу. А невтерпеж станет — мимо ее дома проеду, за углом постою, на окошки посмотрю. Как-то всю ночь у ее дома провел: кое-что померещилось, ну я и сидел. А она, я думаю, в окно меня заметила. Интересуется вдруг: «А что бы ты, Барыгин, со мной сделал, если бы с мужиком застукал?» Ну я и бухнул: «Сама знаешь».
- Что знает?
- Что, что! Не знаю, что! — злобно засмеялся Барыгин. — В Питере я ее так ни с кем и не застукал, хоть и долго ловил. Я ей однажды прямо так и заявил: «Да ты знаешь, кто ты такая? — говорю. — Да ты, — говорю, — блядь!» Вот так прямо и сказал!
- А она?
- Как заорет: «Да я теперь в жизни за тебя не выйду! Срать рядом с тобой не сяду!» Представляешь?
- А ты?
- «Ох, ох, — говорю, — испугала! На хуй ты мне такая нужна! Сука ебаная!» А она визжит: «Да я Келлеру скажу, он тебя, гнида, во все дыры отымеет!»
- А ты?..
- Как вмазал! По морде...
- Макар!
- Да ладно... Чего уж там... Было дело, — вздохнул раскрасневшийся Барыгин. — Я потом чуть не двое суток не спал, не ел, не пил, из ее комнаты не выходил, на коленки перед ней становился: «Умру, — говорил, — Надя, не уйду, пока не простишь. А силой выставишь — застрелюсь. Я же без тебя не смогу, как же я без тебя буду?» Она весь день как ненормальная была, то ревела, то нож схватила, ругалась... Залежева, Келлера, Земтюжникова, всех этих козлов позвала: меня показать. «Поехали, — им говорит, — в ресторан! А этот пусть здесь сидит, раз уходить не хочет. Чего его караулить. Там, — мне говорит, — колбаса есть в холодильникке, в общем, разберешься, проголодался, небось?» Вернулась под утро одна, пьяненькая: «Эти ссыкуны тебя боятся. И меня пугают, говорят: он так не уйдет, и с тобой может что-нибудь сделать... А я вот прямо тут на диване спать лягу. Ни хрена тебя не боюсь! Пожрал чего-нибудь?» — «Нет, — говорю, — и не буду». — Смеется: «Тебе такая роль совсем не идет». И действительно: разделась, легла! Долго ворочалась, потом уснула, я так в кресле и сижу. Утром проснулась, смеется: «О! — говорит. — Кто это тут у нас! Тоже, что ли, с ума соошел? Так и не ел ничего?» — «Прости», — говорю. — «Вот еще! Не выйду за тебя, сказала же. Всю ночь, что ли, так и просидел, не спал?» — «Нет, — говорю, — не спал». — «Герой! Чаю сделать? Или продолжаешь голодовку?» — «Сказал, не буду — прости!» — «Нет, ну до чего это тебе не идет, — смееется, — если бы ты только знал, как корове седло. На жалость бьешь? Да плевать мне, что ты голодный тут просидишь. Ах, ах, вот испугалась!» Рассердилась. Но ненадолго. Опять шпынять меня начала. Вдруг удивляюсь: уже без всякой злости. А ведь она злопамятная. Очень! Ну, думаю, настолько за дерьмо меня держит, что даже и не злится. Между прочим, так и есть. Вдруг спрашивает: «Кто такой папа римский — представляешь?» — «Ну». — «Книжки тебе надо читать. Я тебе потом дам одну, историческую. Там про одного папу римского история есть. Как он на одного императора рассердился, и тот три дня не пил, не ел, на коленках перед папским дворцом простоял, пока папа его не простил. Как ты думаешь, что этот император все три дня, пока на коленках стоял, о папе думал?..» Нашла книжку, стала читать (там все это было в виде стихов), как император все эти три дня планировал свою месть папе: уж он бы его и так, уж он бы его и сяк, в общем, с говном смешал бы — а сам скромненько так, на коленках стоит. «Ну как? — спрашивает. — Понравилось?» — «Правдивые,, — говорю, — стихи». — «Ага, — говорит. — Значит, и ты, наверное, сидишьь и думаешь: вот выйдет она за меня, я ей тогда все и припомню, за все отыграюсь!» — «Не знаю, — говорю, — может, и думаю». — «Как это — не знаешь?»» — «Так, — говорю, — не знаю. Я вообще сейчас только о другом думать могу». — «О чем?» — «О тебе. Когда ты здесь — просто смотрю на тебя и вообще ни о чем не думаю. Выйдешь в другую комнату — вспоминаю, что ты говорила, каждое твое слово. А как эта ночь прошла — вообще не помню. Смотрел, как ты во сне дышишь, как губками иногда двигаешь...» — «Нет, ну дает! — смеется. — А о том, что избил меня — уже забыл?» — «Да нет, — говорю, — вроде не забыл, не знаю». — «А если не прощу? И замуж за тебя не выйду?» — «Сказал уже: застрелюсь». — «Только перед этим меня, пожалуй, тоже пристрелишь...» И задумалась. Потом сердито вышла. Долго не было, наконец возвращается, мрачная такая. «Знаешь, — говорит, — выйду я за тебя, Барыгин. И не потому, чтто тебя боюсь. А потому, что все равно погибать-то, а? Лучшего способа и не придумаешь. Пойдем, — говорит, — я там тебе борщ сварила. И если выйду за тебя, — вдруг добавляет, — то изменять тебе не буду, не беспокойся». Потом помолчала и говорит: «Все-таки, ты, оказывается, не совсем ублюдок. А раньше я думала — совсем...» Тут же стала прикидывать, когда лучше свадьбу назначить, договорились. А через неделю — опять сбежала. Я ее разыскал. Прихожу. «Я, — говорит, — ни от чего не отказываюсь. Но пока подождем. Сколько? Сколько скажу, столько и подождем. Я, — говорит, — пока еще совершенно свободный человек. Хочешь — тоже жди, а нет — вали отсюда». Вот так ии живем... Что скажешь?
- Сам-то что думаешь? — Саша грустно смотрел на Барыгина.
- А я думать не умею! — и Макар замолчал с невероятно тоскливым видом.
- Я все-таки не буду вам мешать, — тихо сказал Саша. — Ну, пойду...
- Одного не пойму! — вдруг встрепенулся Барыгин. — Почему ты мне ее вот так отдаешь? Ведь раньше — так тосковал! Совсем разлюбил? Так какого черта ты теперь сюда сломя голову прискакал? Из жалости? — он злобно усмехнулся.
- Думаешь, обманываю?
- Нет, я тебе верю. Но ни хрена не понимаю! Или только одно, — он даже зубами скрипнул от злости, — что жалость твоя еще покруче моей любви!
- Твою любовь, Макар, уже сейчас от злости не отличишь. А пройдет любовь? Тут уж такое начаться может! Говорю тебе...
- Что пристрелю ее?
Саша вздрогнул.
- Ты только представь, как будешь ее за все вот это ненавидеть: за эту вашу... любовь, за все эти свои мучения. Самое удивительное — что она опять согласилась за тебя выйти! Когда мне сказали — не мог в это поверить. И как мне от этого хреново стало!.. Ведь уже два раза она тебя динамила, чуть ли не из ЗАГСа сбегала, значит, сама что-то предчувствует!.. Что же ей опять надо? Твои деньги? Чушь. И денег, думаю, ты уже изрядно поистратил. Вообще, откуда все эти разговоры: замуж, замуж?! Без этого, что ли, нельзя? И если замуж — так что, она никого, кроме тебя, больше не могла найти? Да кто угодно лучше тебя! Потому что ты и в самом деле, пожалуй, убить можешь. И она это отлично поняла. Может, все дело в том, что ты ее так сильно любишь? Думаю, в этом... Некоторым именно такая любовь и нужна... только... — Саша о чем-то задумался.
— Чего ты опять на портрет отца уставился? — спросил Барыгин.
- Да вот, подумал, что если бы не приключилась с тобой эта любовь, ты, пожалуй, тоже вот таким бы стал. Думал бы только о деньгах, никому бы не верил. Максимум — поговорил бы о политике, о великих советских временах, о пользе диктатуры. Может быть, ближе к старости религией заинтересовался бы, старообрядцами какими-нибудь, в секту какую-нибудь вступил бы...
- Издевайся, издевайся. И она о том же начала, и тоже когда этот портрет разглядывала! Сговорились вы, что ли?...
- Она тут была?
- Да, а что? Фотку отца долго рассматривала, расспрашивала о нем. «Вот и ты таким стал бы, — улыбается. — С такими, — говорит, — страстями, Барыгин, ты бы ох и начудил! В зону точно загремел бы. Только ум пока выручает. Потому что ты все-таки умный мужик, Барыгин». Представляешь, вот так прямо и сказала! В первый раз от нее такое услышал! «Буянить, — говорит, — впрочем, скоро бросил бы, остепенился. А так как ничего больше делать не умеешь — стал бы деньги копить. Засел бы в каком-ннибудь особняке за высоким забором, ездил бы только с охраной...» — ну и так далее, пошла-поехала. «И денег бы скопил не два миллиона, а десять, или даже больше. На этих миллионах сидя, с голоду бы и помер. Потому что у тебя во всем... страстность, что ли, какая-то, все ты до предела доводишь». Никогда она еще так серьезно со мной не говорила! Обычно о какой-то фигне болтает или прикалывается. И тут начала было смеяться, но сразу как-то и помрачнела. Квартиру обругала, жутко ей все тут не понравилось. «Нет проблем, — говорю, — евроремонт к свадьбе сделаем. А хочешь — другую квартиру куплю». — «Не, — говорит, — ничего здесь менять не будем, так и будем жить. Рядом со свекровью». Повел я ее к матушке — Надя с ней вежливо так говорила, как родная дочь. Матушка уже года два... того... немного... Старческое, и не ходит совсем. А когда отец умер — совсем в детство впала, даже не разговаривает, только всем, кого увидит, головой начинает кивать. Кажется, не накорми ее, так она и три дня не спохватится. Я матушку за руку взял, говорю: «Благослови, мам, наш брак. Это, — говорю, — Надя». Надя наклонилась и руку маме поцеловала. «Много, — говорит, — ей, наверное, горя пережить пришлось». Увидела вон те книжки, засмеялась. Потом эту дала, — Барыгин кивнул на «Историю», — читаю. Сказала, что и вообще займется моим образованием. Списочек напишет, что обязательно прочесть нужно — и все серьезно так. Никогда раньше со мной так не говорила, я даже растерялся. В первый раз как живой человек вздохнул...
- Это здорово, Макар! Правда, рад. Может, все у вас еще и получится, а?
- Никогда ничего у нас не получится! — огрызнулся Барыгин.
- Слушай, если ты так ее любишь, неужели не постараешься, чтобы она тебя уважала? Неужели даже не надеешься на это? Я сказал, что не понимаю, почему она хочет за тебя выйти. Но ведь есть же какая-то причина, нормальная. Она знает, как ты ее любишь. Но ведь и еще что-то хорошее в тебе видит. По-другому ведь просто быть не может! И вот то, что ты сейчас сказал — тоже про это. Смогла же она с тобой по-человечески поговорить! Ты мнительный, ревнивый, но это потому, что преувеличиваешь все плохое. Не может она так плохо о тебе думать, как ты говоришь! Что ж, она сознательно на тот свет, что ли, отправляется, выходя за тебя? Так не бывает. Так не делают.
Макар только криво усмехнулся. Переубедить его, похоже, было уже невозможно.
- Почему ты на меня так странно смотришь? — испуганно спросил Саша.
Макар быстро опустил глаза.
- На тот свет! — ухмыльнулся Барыгин. — Ха! Вот именно, что на тот свет. Этого от меня и ждет. Ты что, до сих пор не понял?
- В смысле?..
- И вправду не понимает, — развеселился Макар. — Говорят же про тебя, что ты... того, — он покрутил пальцами у виска. — Другого она любит, понял? Повторить? Точно так же, как я ее люблю, она любит другого. Знаешь кого? Угадай. Тебя! Что, не знал, что ли?
- Меня?!
- Тебя, мудило. Тогда на дне рождения и полюбила. Только она думает, что выйти за тебя замуж не сможет. Потому что она тебя, якобы, опозорит, всю твою судьбу сломает. «Я же, — говорит, — обычная проститутка». Сама мне все это так прямо в лицо и говорила. Тебя погубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти... Сучка.
- Она же не только от тебя ко мне убегала, но и... от меня...
- От тебя ко мне? Ха! Да мало ли что ей в голову стукнет! То орет мне, как ненормальная: «Свадьбу! Скорее!» Ждет не дождется, чуть ли уже не списки гостей составлять начинает, а время подходит — опять. Ревет, хохочет, трясется вся. И от тебя — точно так же убежала. Просто спохватилась, что слишком сильно тебя любит. Не выдержала рядом с тобой. Ты вот сказал, что я ее тогда в Питере разыскал. Неправда — сама ко мне от тебя прибежала. «Женимся! — кричит. — Я готова! Водки налей! Поехали на какую-нибудь дискотеку! Колес достанем!..» Да не было бы меня, она давно бы уже сама с моста сиганула. Потому и не прыгает, что я, может быть, еще страшнее. Со злости ко мне возвращается... И если замуж выйдет, то точно — только со злости.
- Как же ты... как же ты!.. — Саша с ужасом смотрел на Барыгина.
- Хочешь, скажу, о чем ты сейчас думаешь? «Как ее уберечь?! Как ее спасти от него?!»
- Я не поэтому сюда приехал, Макар, говорю тебе...
- Может и не поэтому. Но теперь уж точно стало «поэтому»! Все, хватит! Чего ты так вылупился? Неужели ты и в самом деле всего этого не знал? Чудик, блин...
- Это ревность, Макар! Ты все чудовищно преувеличил... — пробормотал Саша. — Чего ты?
- Положи! — Макар быстро вырвал из рук Саши и положил обратно на столик «Уголовный Кодекс», который Саша рассеянно попытался листать.
- Я как будто предчувствовал, когда сюда ехал... — продолжал Саша. — Не хотел ехать! Я хотел обо всем этом заббыть! Ну, прощай... Да чего ты?! — Саша опять зачем-то взял в руку книгу, ноо заметив, что Барыгин снова пытается ее отнять, неловко отдернул руку. «Уголовный Кодекс» упал на пол, раскрылся, из него вывалился пистолет. Обычный, вороненый, похожий на ТТ, но иностранного производства.
Барыгин сердито поднял пистолет и сунул его за пояс, потом нашел под столиком глушитель (тоже, наверное, выпавший из книги) и спрятал его в карман.
- Это настоящий? — спросил Саша.
- Да нет, так, муляж. Игрушка, попугать кого-нибудь.
- А как настоящий. Где такие берут? Купил?
- Да вон сколько магазинов! Заходи, на хуй, и покупай, — Барыгин говорил спокойно, но Саша, когда недоверчиво взглянул ему в лицо, успел заметить какую-то нехорошую, злую улыбку. Он хотел что-то еще спросить, но испуганно замолчал.
- О чем это мы! — засмеялся он вдруг. — Извини, брат. Я что-то совсем... У меня так бывает: голова тяжелая, ничего не соображаю, это болезнь моя... Я о чем-то другом спросить хотел... не помню о чем. Ну, счастливо! Пойду.
- Не сюда.
- Ох! Заблудился, — опять засмеялся Саша.
- Сюда. Пойдем, провожу.

Глава 4. «Прости, Господи!»

Опять прошли темным коридором, Барыгин шел немного впереди, Саша за ним. Открывая входную дверь, Барыгин включил свет, и Саша заметил на стене прихожей большой календарь с репродукцией картины Сальвадора Дали «Тайная вечеря». В жутковатом сюрреалистическом стиле изображен был обычный сюжет: стол, Христос в центре, разломленный хлеб, апостолы... Саша, проходя, только мельком взглянул на календарь. Ему было не по себе, хотелось поскорее выбраться из этого дома. Но Барыгин вдруг остановился перед картиной.
- Вот этот календарик дряной — он тут уже лет десять висит — один папашин приятель у меня по пьяни купить хотел. Увидел и как пристал: подари, да подари! Потом деньги стал совать, баксов до ста дошел — уж очень пьяный был. А я не отдал.
- Вот этот? Я эту картину в альбоме видел, очень знаменитая, — сказал Саша, опять поворачиваясь к календарю. — И ты не продал?.. Почему?
Но Барыгин, ничего не ответив, вышел на лестничную площадку.
- А что, Гагарин, — посмотрел он вдруг на Сашу, — давно я хотел тебя спросить: ты в Бога веришь?
- Чего это ты вдруг?
- А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Барыгин, будто и забыв о своем вопросе.
- На эту картину? — изумился Саша. — На эту картину! Да от этой картины вера вообще пропасть может!
- Это точно, — подтвердил вдруг Барыгин.
- Как? — уставился на него Саша. — Да что ты! Я почти шутил, а ты так серьезно! И почему ты спросил, верю ли я в Бога?
- Да так просто. Я и раньше хотел спросить. У нас же кто верит, кто не верит. Это, кстати, правда — ты же за границей жил? — что у нас, в России, атеистов больше, чем во всем остальном мире? Кто-то мне сказал недавно. Ну ладно, потом как-нибудь. Пока!
- Пока, — Саша протянул Барыгину руку. Тот крепко, но как-то машинально, пожал ее.
Саша пошел было вниз по лестнице, но вдруг остановился.
- А насчет веры... — опять повернулся он к Барыгину, будто вспомнив что-то. — Насчет веры... На прошлой неделе я за два дня четыре раза об этом задумывался. Сначала с одним аспирантом в поезде разговорился. Ученый весь такой, разговорчивый, убежденный атеист. Говорил, говорил что-то об этом, а я только удивлялся: он же совершенно не про то говорит. И в разных советских книгах о религии — тоже все не про то! Удивительно... Потом вторая история. В гостиницу, где я остановился, вдруг милиции понаехало, даже телевизионщики какие-то. Убийство. В общем-то, обычная бытовуха. Два давних приятеля, челноки, не пьяные, поужинали, пошли в свой номер спать укладываться. Но один из них пару дней назад раздобыл откуда-то дорогущий сотовый телефон. Второй вором никогда не был, довольно успешно занимался своей коммерцией, не бедствовал. Но до того ему этот телефон понравился — оформлен под красное дерево, куча разных примочек, автоответчики всякие, радио встроенное, — что он не выдержал, тихонько подошел к приятелю сзади, когда тот зубы чистил, и со словами «Прости, Господи!» звезданул его утюгом по голове. Насмерть. Телефон забрал, потом попытался сымитировать ограбление. Но его быстро раскололи...
- «Прости, Господи!» — Барыгин смеялся, как ненормальный. — «Прости, Господи!» Ой, не могу! Верующий, небось!.. Это — круто!
- Утром иду по городу. У выхода из метро пристает ко мне в зюзьку пьяный парень, наверное, бывший военный — в драном камуфляже и голубом берете. Предлагает купить серебряный крестик, всего за тридцать рублей. Чистое, клянется, серебро! И показывает. Наверное, только что с себя снял: на голубой заношенной ленточке. Не очень маленький, восьмиконечный, полного византийского рисунка. Но никакой не серебряный, сразу видно — дешевая штамповка. Я отдал ему тридцатник, крест тут же надел. По его лицу видно было, как он доволен, что меня надул. Сразу к магазину побежал, наверняка, свой крест пропивать. Я тогда совсем ошалел: ни черта, оказывается, я в России не понимаю! Из-за океана представлял себе что-то... А тут... Но, думаю, этого... христопродавца... подожду пока осуждать. И тут, буквально через час, новая «религиозная» встреча. Прямо как по заказу. Присел в парке на лавочке. Рядом какая-то молодая мамаша с коляской, на руках — грудной ребенок, совсем еще крошечный. Тут она вдруг как развеселится отчего-то! И вдруг вижу — крестится. Потом не выдержала, даже со мной решила поделиться: «Представляете, — говорит, — он только что первый раз в жизни улыбнулсся! Поэтому я такая и довольная...» — смеется. А я взял и спросил: «Извините, -- говорю, — а почему вы перекрестились?» Взглянула на меня, подумала и отвечает: «Не знаю. Может... Вот как мама радуется первой улыбке ребенка, так и Бог радуется, когда грешник ему от всего сердца молитву посылает...» Представляешь? Совсем еще молоденькая девчонка, а такую мудрую вещь сказала. Здесь же все христианство! И что Бог — наш родной отец. И как он радуется нам, своим детям... И ведь может оказаться, что она — жена того солдата... Ты, Макар, спросил, верю ли я в Бога. Нельзя об этом говорить... Рассуждать, примеры приводить... Опять получится что-то не то. И вечно будет не то. Тут что-то такое, мимо чего вечно будут проскальзывать всякие атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное, что яснее всего это понимаешь, именно на русское сердце глядя! Я вдруг понял недавно, что я Россию именно за это очень люблю, просто славянофил какой-то... А помнишь, как мы в Питере ночами сидели и разговаривали?.. Как же я не хотел теперь сюда возвращаться! И нашу встречу совсем не так себе представлял. Ну, что теперь!.. Прощай, до свидания! Храни тебя Господь! — он повернулся и опять пошел вниз по лестннице.
- Эй, Гагарин! — гулко крикнул сверху Макар, когда Саша спустился уже почти на этаж. — Крест, который у солдата купил, при тебе?
- Да. На мне, — Саша опять остановился.
- Покажи.
Саша подумал, вернулся наверх и, не снимая с шеи, показал крестик Барыгину.
- Отдай мне, — сказал Барыгин.
- Зачем? Разве ты крещеный?.. — Саше не хотелось расставаться с этим крестом.
- Буду носить. А свой тебе отдам, ты носи.
- Поменяться крестами хочешь? Давай. Побратаемся, как говорится.
Саша снял свой алюминиевый крестик на голубой ленточке, Макар — свой золотой, на золотой цепочке. Поменялись. Макар молчал. Саша с неприятным удивлением заметил, что недоверчивая, насмешливая ухмылочка с лица его нового названого брата не исчезла. Все так же молча, Барыгин взял вдруг Сашу за руку. Постоял немного, задумавшись о чем-то, потом вдруг решился: пробормотал «Пойдем!» и потащил Сашу за собой — к квартире матери. Им открыла маленькая сгорбленная старушка в черной одежде, с черным платком на голове. Опять прошли таким же темным, извилистым коридором. В комнатах была такая же, как и у Барыгина, старая добротная мебель. Так же зашторены были все окна. Мать Барыгина — тоже вся в черном — сидела в дальней комнатке в инвалидном кресле у включенного, несмотря на лето, электрообогревателя. Это была маленькая старушка, еще не слишком старая на вид (хотя и совершенно седая), с довольно здоровым, приятным и круглым лицом. Увидев вошедших, она радостно стала кланяться — улыбаясь закивала головой — и кивала до тех пор, пока Макар ее не остановил.
- Вот, мама, — взял он ее за руку, — познакомься, это мой друг, Саша Гагарин. Мы с ним крестами поменялись. А в Питере он недавно мне вообще за родного брата был, столько всего для меня сделал... Благослови его, мама, как ты родного сына благословила бы. Давай я тебе пальцы сложу...
Но старушка и сама вдруг подняла правую руку, сложила пальцы и три раза перекрестила Сашу. И опять, ласково улыбаясь, закивала головой.
- Ну, пойдем, — позвал Барыгин. — Я только для этого тебя и приводил...
Они опять вышли на лестничную площадку.
- Ведь она уже в полном маразме, — задумчиво сказал Макар. — Ничего не понимает. Не поняла, что я ей сказал. А тебя — благословила! Значит, сама пожелала... Ну, у меня дела... — и он открыл свою дверь.
- Макар, чудак ты, блин! — улыбнулся вдруг Саша. — Дай я хоть обниму тебя на прощанье! — и он попытался его обнять. Но Макар лишь приподнял свои руки и тут же опять их опустил. Он не решался. Прятал глаза, старался на Сашу не смотреть. Не хотел его обнимать.
- Да ты не ссы! — пробормотал он неожиданно, как-то странно засмеявшись. — Я хоть и взял твой крест, а из-за дорогойй игрушки голову не проломлю! — и крепко, изо всей силы, обняв вдруг Сашуу, громко прошептал прямо в ухо: — Бери ее себе! Раз такая судьба... Твоя! УУступаю!.. Помни Барыгина!
И не оглядываясь ушел, с силой захлопнув за собой дверь.

Глава 5. Лучше, чем ЛСД

Было около трех, но Панчина в офисе уже не оказалось. Звонить ему на мобильный или домой Саша не хотел. У Иволгиных тоже никто не брал трубку — Коля, похоже, и в самом деле уехал к своиим в Переделкино. Саша так и не решил, что же делать дальше. Он перекусил в первой попавшейся забегаловке и задумчиво побрел по Тверскому бульвару.
В начале лета в Москве случаются отличные деньки — солнечные, жаркие, тихие. Саша некоторое время брел без цели, просто глазел по сторонам. Москвы он почти не знал. Останавливался перед интересными домами, присаживался в сквериках, заходил в какие-то дворы. Иногда начинал разглядывать прохожих. Но чаще всего — не замечал ни прохожих, ни мест, где проходит. Он ощущал какое-то внутреннее напряжение и беспокойство, ему просто необходимо было побыть одному, прислушаться к этому своему мучительному напряжению. Необходимость решать все эти так внезапно нахлынувшие вопросы вызывала отвращение. «Разве я виноват во всем этом? За что мне такое?..» — бормотал он иногда про себя, машинально продолжая разглядывать дома, витрины, людей...
К шести часам Саша дошел до Киевского вокзала. Теперь его вдруг стало невыносимо мучить одиночество. Он взял билет до Переделкино и с нетерпением вбежал в стоящую у перрона электричку. Но посидев минут десять у окошка в постепенно заполнявшемся вагоне, Саша вдруг вскочил и вышел. Задумчиво и рассеянно он осмотрелся вокруг, потом проводил взглядом уходящую электричку.
Быстро пройдя привокзальную площадь, он свернул на Дорогомиловскую, пошел по Кутузовскому проспекту. И вдруг резко остановился: вспомнил кое-что, что-то внезапно понял. Что-то очень странное, что-то, что долго его беспокоило. Он осознал вдруг, что уже давно то и дело бессознательно озирается вокруг. Как будто высматривает что-то. Ненадолго отвлекается, задумывается о разных вещах, но вдруг, сам не понимая почему, вновь начинает настороженно осматриваться.
Как только он осознал, что так странно ведет себя — тут же вспомнил и еще кое-что. Вспомнил, где резко оглянулся в последний раз. Кажется, он стоял у витрины одного небольшого спортивного магазинчика, рассматривал рекламные плакаты... Тут же Саша понял, что обязательно должен проверить, так ли это было на самом деле. Ему просто необходимо было в этом убедиться. Не выдумал ли он — уже теперь — этот магазинчик и эти плакаты? Саша чувствовал, что сегодня у него с головой происходит что-то нехорошее. Такое состояние бывало у него раньше перед припадками. Он становился рассеянным, все, на чем он специально не фиксировал внимания, легко перемешивалось и перепутывалось. Но куда важней была другая причина, почему ему вдруг так захотелось еще раз увидеть эту витрину. На одном из разложенных среди спортинвентаря буклетов он заметил... некий предмет. Саша помнил, что даже прикинул, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу, сколько эта вещь может стоить: сначала в долларах, потом в рублях по теперешнему курсу... Значит: витрину он не выдумал — раз все это так хорошо помнит, даже в теперешнем своем состоянии. И этот... предмет... получалось — тоже был! И совсем, совсем не случайно его так заинтересовал! Саша пошел обратно, в жуткой тоске разглядывая витрины и все больше и больше волнуясь. Наконец, вернувшись чуть ли не на три квартала, он увидел этот магазинчик. На витрине, среди мячей и роликовых коньков, лежали буклеты, рекламирующий «экстремальные» и просто довольно редкие виды спорта. На одном из буклетов была изображена эта... вещь. Долларов за триста, по прикидке Саши. «Не может он стоить больше, это же массовое производство!» — подумал Саша и рассмеялся. Истерическим смехом. Саше стало безумно тяжело. Он отчетливо вспомнил, что, посмотрев именно на эту вещь, вдруг резко оглянулся. Точно так же, как и утром на вокзале, поймав на себе взгляд Барыгина. Убедившись, что не ошибся (в этом, впрочем, он уже давно не сомневался), Саша поскорее отошел от магазинчика. Все это необходимо было срочно обдумать. Теперь ему стало ясно, что и утром на Ленинградском вокзале взгляд ему не померещился. Что с ним и в самом деле — а не только в воображении — происходит что-то необычное, что нервничает он не зря. Но какое-то внутреннее и непреодолимое отвращение опять пересилило: он не захотел ничего обдумывать, и не стал обдумывать. Вместо этого — задумался о чем-то другом.
Вспомнил, что перед самым эпилептическим припадком (если он наступал не во сне) давящая мрачная грусть внезапно сменялась взрывом жизненной энергии. Ощущение жизни в эти короткие, как вспышка молнии, мгновения удесятерялось. Сознание озарялось необыкновенным светом. Все волнения, все сомнения, все тревоги исчезали, наступал какой-то высший покой. Покой, полный радости и надежды, логичный, понятный. Но эти проблески — они были только предчувствием той удивительной последней секунды, после которой начинался припадок. Вот эту секунду вынести было уже совершенно невозможно. Размышляя об этой секунде потом, придя в себя, Саша убеждал себя, что все эти «молнии» и проблески «высшего самоощущения», «высшего бытия» — просто болезнь. Нарушение нормального состояния. Значит, это вовсе не «высшее бытие», а, наоборот — низшее. Но тут же думал: «Ну и что, собственно, такого? Ну болезнь. Ну неестественно. Ведь конечный результат — те самые секунды, — если взглянуть на них потом, придя в себя, уже с ясной головой, оказываются лучшим, что только может существовать на свете. Удивительным соединением покоя, красоты, разума, радости, жизни, всего». Он сравнивал эти мгновения то с «красотой и молитвой», то с «высшим синтезом жизни», то еще с чем-то столь же непонятным, но его вполне удовлетворявшим (он был уверен, что это и в самом деле очень хорошие определения такого состояния). Ведь не галлюцинации же это, как от какого-нибудь там ЛСД, героина или другой подобной унизительной гадости!.. — рассуждал он потом, оклемавшись. Эти мгновения были лишь необыкновенным усилением самосознания — описать точнее их было бы, пожалуй, трудно. Если в эту секунду, в самый последний миг перед припадком, он успевал ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот миг можно отдать всю жизнь!», — то этот миг действительно стоил всей жизни. Конечно, все было сложнее: за эти удивительные секунды приходилось потом платить — отупением до полудебильного состояния, жуткой тоской. Но насколько же эти ощущения были... настоящими! Их реальность, подлинность — вот что смущало его больше всего. Что с этим-то делать? — волновался Саша. Ведь это происходило в действительности, ведь в эту самую секунду он и в самом деле успевал сказать себе, что она, эта бесконечно счастливая секунда стоит, пожалуй, всей жизни. Однажды в Питере он рассказал об этом Барыгину. «В этот момент, — сказал тогда Саша, — мне вдруг становятся понятными слова из Апокалипсиса о том, что времени больше не будет. Наверное, — улыбнулся он, — это та самая секунда, за которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой, а эпилептик Магомет успел облететь весь мир и увидеть все жилища Аллаха». В Питере они часто разговаривали с Барыгиным, и не только об этом. «Барыгин сегодня сказал маме, что я был ему как родной брат... А тогда ведь — не говорил...»
Он думал об всем этом, сидя на скамейке в небольшом безлюдном скверике за Домом Правительства на Красной Пресне. Солнце уже начало клониться к закату, то и дело исчезая за тучами. Стало тихо и душно: похоже, приближалась гроза. Странное задумчивое настроение полностью захватило Сашу. Он передвигал свое внимание с предмета на предмет, наслаждался этим занятием, радуясь, что еще некоторое время можно не вспоминать кое о чем очень неприятном и очень важном. И тут же, разумеется, вспомнил о том, что эта мрачная тема все-таки стоит где-то неподалеку, за спиной, и скромно ждет своей очереди. Вспомнил вдруг одно странное убийство, о котором на днях рассказывали по телевизору. Потом, так же внезапно, понял, что еще ведь нужно сходить на Кутузовский. Не просто нужно — необходимо. Он поднялся и зашагал к мосту через Москву-реку.
Еще раньше, днем, он расспросил какого-то встречного парня, как добраться. Тот подробно все рассказал, но Саша так туда и не поехал. Бессмысленно было идти сегодня: он прекрасно это понимал. Телефон и адрес Лебедев ему написал, нарисовал даже планчик, как найти дом, но ее там сегодня не должно было быть: «Наверняка, уехала в Переделкино...» Но сейчас Саша шагал туда и в самом деле не затем, чтобы ее увидеть. Он не мог не идти. Он поддался странному, жутковатому соблазну — проверить одну свою внезапно оформившуюся невероятную идею.
Появление цели и движение к ней — этого опять оказалось достаточно: через минуту Саша уже брел, почти не замечая, что творится вокруг. Обдумывать дальше свою новую идею ему сразу стало противно — до невозможности. Он напряженно всматривался во все, что попадалось на глаза: смотрел на темнеющее небо, на Москву-реку. Поболтал о чем-то со встретившимся на мосту мальчишкой — и тут же забыл, о чем. Похоже, дело и впрравду уверенно шло к новому припадку. И гроза, кажется, действительно надвигалась, хотя и медленно. Солнце скрылось за тяжелыми тучами, уже доносились отдаленные раскаты грома. Духота стояла невыносимая...
Почему-то к нему привязалось вдруг, как привязывается какой-нибудь тупой эстрадный мотивчик, воспоминание о племяннике Лебедева. При этом Саша представлял его себе и в самом деле неким вором и убийцей, как в шутку обозвал его Лебедев. Сюда же примешалось вдруг недавнее воспоминание об одном убийстве, увиденном по телевизору. Получалось в итоге, что автором этого прогремевшего на всю страну жестокого группового убийства каким-то образом оказывался племянник Лебедева. Про это убийство — убийство семьи Жемариных — он уже несколько раз смотрел репортажи. Окровавленные стены квартиры, связанный проволокой мертвый ребенок. Расчлененные тела в ванне... Он даже поговорил как-то об этом убийстве с каким-то типом в ресторане... Саша за прошедшие полгода вообще пообщался вволю с людьми, поездил по стране. Все пытался поймать и понять «русскую душу», в которую свято продолжал верить. Его «американские» представления о России казались теперь просто смешными. «Русская душа»! Чужая душа вообще потемки, а русская — и подавно! Вот с Барыгиным он сколько общался: уж чуть ли не братья... А действительно ли он теперь «знает» Барыгина? Какая-то во всем этом мешанина, какой-то во всем этом сумбур, какое-то... безобразие! И какой гадкий и самодовольный прыщик этот племянник Лебедева! Хотя, он-то тут причем? — продолжал рассуждать Саша. — Разве это он убил тех — шестерых, — которых по телевизору показывали? Что-то у меня все спуталось... И голова уже просто кружится! А какое симпатичное, какое милое лицо у старшей дочери Лебедева, той, которая была с ребенком. Такое милое, почти детское выражение. И замечательный, еще почти детский смех! Он удивился, что почти забыл о ней и только теперь опять вспомнил. Лебедев, хотя и орет на них, всех их, скорее всего, обожает. Кстати — и племянника, наверняка, тоже обожает...
Да что же он так прицепился к этой теме?! И кто он такой, чтобы о них обо всех рассуждать? О том же Лебедеве. Казалось бы, давно с ним все ясно, а ведь вон как удивил — с этой графиней Дюбарри!.. Лебедев и Дюбарри — полный бред! Впрочем, ведь если Барыгин убьет, то убьет не так. Более спокойно, что ли. Не будет такого погрома. Он достанет свой... но... почему... Барыгин?! — Саша даже вздрогнул и остановился. «А раззве вот это — не преступление с моей стороны?! Разве это не подлость и не низость — подумать так о Макаре?» Он сам поразился своим мыслям и в растерянности замер посреди тротуара. Мгновенно вспомнил утренний взгляд на Ленинградском вокзале, свое настороженное поведение у Киевского, заданный Барыгину прямой вопрос о том взгляде... Потом вспомнил о кресте Барыгина, который тут же ощутил под футболкой. И о благословении матери Барыгина, к которой сам же Макар его и привел... И о крепких объятиях на лестнице, словах Макара, что, мол, он уступает Саше... И после всего этого — выискивать что-то подозрительное вокруг... И эта витрина, и эта... штука на буклете!.. Какая же это... низость! А идти проверять свою «внезапную идею»?! Его охватило полное отчаяние. Он повернул назад. Но через минуту остановился, подумал и развернулся еще раз. Ведь он уже фактически пришел, глупо было уходить... И еще: ведь теперь он шел туда уже не потому, почему... шел только что. Ведь не проверять же эту свою «внезапную идею»! Как вообще такое могло прийти ему в голову?!
Да — все дело в болезни. Наверное, сегодня и в самом деле будет припадок. Из-за него — и весь этот душевный мрак. Из-за него — и эта дурацкая «идея» появилась! Но теперь — все иначе! Теперь этот мрак рассеян. Демон изгнан. Сомнений не осталось. На душе — радость! И Надю он так давно не видел. Обязательно нужно ее увидеть. И... Да, конечно! И Барыгина — как было бы хорошо! Он взял бы его за руку, и они пошли бы вместе... Совесть совершенно чиста! Разве он Барыгину соперник? Завтра он сам пойдет и расскажет Барыгину, что видел ее. Ведь он, как Макар и сказал, приехал сюда действительно только для того, чтобы с ней встретиться! Может, она никуда и не уехала, сидит сейчас дома! Да, нужно все окончательно прояснить, чтобы не осталось друг от друга никаких тайн. На фиг все эти мрачные и страстные отречения — «На, забирай, — мол, — она твоя!» И пусть все это произойдет легко, свободно и... светло. Разве не может быть у Макара светлых чувств? Он говорит, что любит ее не так, как я. Что в нем нет сострадания, нет этой моей «жалости». Правда, он потом сказал: «Эта твоя жалость — она, может, еще и покруче моей любви», — он же сам себя оговаривает. Барыгин, читающий ради нее книги! Вот это — круто. Здесь и вся эта «жалость», и еще что угодно. Он отлично понимает, как на самом деле к ней относится — иначе книгу эту не читал бы. А вся эта история с голодовкой? Нет, он ее не просто хочет, это серьезнее... И ее удивительный взгляд — в нем же еще столько всего, кроме сексуальности! Ее-то как раз в последнее время и не стало. В этом взгляде — страдание. Его нельзя вынести, оно... И Саша опять вспомнил жуткое, невыносимое, мучительное ощущение, отчаяние, которое испытал, когда понял, что Надя сходит с ума. Как он позволил ей сбежать обратно к Барыгину? Нужно было догнать ее! Вернуть, а не ждать, чем все закончится... Неужели Макар до сих пор не понял, что она и в самом деле сходит с ума? Хотя, он на все смотрит по-другому. Сквозь свою страсть... И какая безумная ревность! И выдумал же... ну, про любовь... что она меня... — если бы кто-то смотрел сейчас на бредущего безлюдными переулками Сашу, очень удивился бы: шел, шел и вдруг покраснел.
Да чего обо всем этом думать! Оба они ненормальные! И по-настоящему любить ее он никогда не сможет. Это было бы просто жестоко и бесчеловечно с его стороны! А Барыгин на себя клевещет. У него огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он все поймет, когда сам убедится, какое несчастное существо эта шизанутая девушка, — разве он не простит ей тогда всё, все свои муки, все унижения? Разве не станет ее защитником, братом, другом... ее судьбой? Это сострадание исправит и самого Барыгина! Сострадание — вот главный и, возможно, единственный закон бытия всего человечества. Господи, как же он сам виноват теперь перед Макаром! Нет, не «русская душа потемки»... У него самого на душе потемки, если он мог вообразить себе, что Барыгин... способен... Господи, как стыдно! Барыгин его своим братом назвал, а он... Но это только из-за болезни, это предприпадочный бред! Все выяснится!.. А как мрачно Барыгин сказал, что у него «пропадает вера»! Он, наверное, и вправду очень страдает... Говорит, что любит смотреть на эту картину: значит, наверное, сам ощущает, что с верой у него не все в порядке... Страстный-то он страстный, но прежде всего — боец! Силой хочет свою потерянную веру вернуть. Она ему теперь до чертиков нужна... Хоть во что-нибудь верить! В кого-нибудь верить! Но странная, все-таки, эта картина на календаре... Ага, вот этот дом. Четвертый этаж...
Нади не было. Хозяйка квартиры, маленькая, остроносенькая женщина лет сорока, занимавшаяся уборкой, сказала, что Надя на несколько дней уехала в Переделкино.
- Обязательно передайте ей, когда увидите, что заходил Саша Гагарин! — неожиданно попросил он. — Обязательно!
Хозяйка так возбужденно закивала, — мол, все будет о'кей! — что стало ясно: она знает, кто он. Саша рассеянно попрощался, повернулся и ушел. Выйдя из подъезда, он остановился и задумался. С ним опять что-то произошло. Наконец он пошел: медленно, еле переставляя дрожащие в коленках ноги, растерянно улыбаясь. Его странная «идея», которую он гнал от себя, неожиданно подтвердилась. С таким мучением изгнанный демон опять был тут как тут. Саша снова поверил ему.
Подтвердилась? И дрожь, и холодный пот, и тоска — из-за этого? Из-за того, что он опять поймал на себе взгляд Барыгина? Но ведь он пришел сюда именно для этого. Эту «идею» он, собственно, и проверял. Хотел убедиться, что Барыгин где-то здесь, у Надиного дома. Хотел опять поймать на себе этот взгляд. И теперь, когда это случилось, — так трясется! Как будто не ожидал! Да, это был тот же взгляд, что и утром, у Ленинградского вокзала. Тот же (абсолютно тот же!), который он случайно поймал, когда они разговаривали. Барыгин тогда удивился: «Какой такой, — говорит, — взгляд?» И Саше потом ужасно захотелось — когда он сидел в переделкинской электричке и опять, в третий раз, заметил этот взгляд — подойти к Барыгину и сказать ему: «Какой? вот такой!» Но он убежал и пришел в себя только перед витриной спортивного магазинчика. Когда стоял и прикидывал, сколько может стоить пистолет. Где они вообще продаются, дадут ли ему в психдиспансере разрешение... Странный и ужасный демон привязался к нему окончательно. Этот демон шепнул ему в скверике, что если Барыгин и в самом деле за ним следит, то он будет ожидать его у дома Нади. Саша дал Макару честное слово, что не будет с ней встречаться. Что он приехал в Москву не для этого. И все равно — он идет к ее дому. Естественно, встречает там Барыгина. Мрачного, несчастного человека, состояние которого так легко понять. Барыгин особо и не прятался. Днем он соврал, мол ничего не знает. Но на Киевском вокзале уже почти не прятался. Это, скорее, Саша тогда от него скрылся, сбежал. А теперь, у Надиного дома, Макар спокойно сидел в своем «Ниссане» на другой стороне улицы, шагах в пятидесяти. Смотрел на Сашу и ждал. Как будто специально хотел, чтобы Саша его заметил. Всем своим видом говорил ему: «Что, попался? Теперь не отвертишься!»
И Саша к нему не подошел. Он понял, что медленно поворачивается и идет в другую сторону. Как будто ничего и не заметил. Хотя их глаза встретились. Как же так? Ведь всего несколько минут назад он представлял, как берет Макара за руку, они вместе идут к Наде... Ведь он же хотел завтра сам прийти к нему и рассказать, что был у нее. Ведь он же недавно придушил этого мерзкого демона — вот только что, шагая к ее дому. Ведь именно от этого ему опять стало так радостно!.. Наверное, и в самом деле было что-то такое в сегодняшнем Барыгине — в его словах, интонациях, поступках, взглядах, — что оправдывало кошмарные Сашины предчувствия. Что придавало правдоподобия нашептываниям этого сволочного демона... Что-то предельно ясное. Но такое, что невозможно было проанализировать, обосновать, пересказать. Но, тем не менее, не вызывающее ни малейшего сомнения. В какой-то момент становящееся просто... правдой. Непоколебимым убеждением.
Убеждением — в чем? Чудовищность этого убеждения угнетала, невыносимо мучила Сашу. Он сам себя чуть ли не силой заставлял озвучить, сформулировать наконец это «убеждение» — и не мог. Просто шел, охваченный стыдом и ужасом. Бормотал что-то. Мучился тем, какой он подлый, тем, как же он сможет теперь, после таких грязных подозрений, взглянуть Макару в глаза, заговорить с ним...
Куда шел, Саша не очень представлял. Просто брел по душной предгрозовой Москве, уже не оглядываясь, не озираясь. Наконец понял: он просто обязан, просто не может не пойти сейчас же опять к Макару. Разыскать, дождаться его. Со стыдом, со слезами обнять, рассказать ему про все это, прекратить этот кошмар... Но тут на асфальт упали первые капли. Стало совсем темно. Набирая силу, дождь забарабанил по припаркованным автомобилям. Через несколько секунд хлынул настоящий ливень.
Саша еле успел забежать в какую-то огромную подворотню — длинную, темную, грязную, зловещую. Настолько неприятную, что он чуть было не повернул обратно. «Да что это со мной такое?! — разозлился он. — Что, что тут зловещего? Подворотня как подворотня! Я действительно болен. Стал мнительным, как какая-нибудь барышня». Он попытался смело пойти вперед, в полумрак, но опять — не смог. Как будто вспомнил что-то важное и от этого замер. Тут же стало нестерпимо стыдно. «Господи! Я, оказывается, еще и трус!» — подумал Саша. В отчаянии он сделал все же несколько шагов вперед — и опять остановился. Впереди, в темноте, на фоне чуть более светлого выхода во двор он увидел силуэт какого-то автомобиля. Был он там с самого начала, или только что появился, Саша не помнил. За спиной сплошной стеной шумел дождь. Ручейки воды медленно заползали в подворотню, Саша почувствовал, что намокает правая нога — но все так же неподвижно стоял и смотрел на силуэт автомобиля. За рулем кто-то сидел. «Мало ли, что это за машина?» — успокаивал себя Саша. Водитель — на фоне светлого двора тоже лишь темный силуэт — медленно открыл дверцу и вышел. Он немного постоял у машины и вдруг быстро исчез где-то сбоку, в темноте. «Мало ли, что это за человек?..» — попытался подумать Саша, но понял, что это был Барыгин. Через секунду Саша бросился за ним. В подворотню выходила какая-то дверь. За ней была почти полная темнота, виднелось лишь начало подымающихся наверх ступеней. «Сейчас все решится!» — успел понять Саша, делая первый шаг внутррь.
Как ни было темно, Саша различил затаившегося в углублении стены человека. Саша тоже замер, не решаясь взглянуть этому человеку в лицо. Глаза постепенно привыкали к темноте. Саше вдруг захотелось — так и не подымая глаз — повернуться и выйти. Он медленно повернулся. Сделал шаг назад. Но вдруг остановился и взглянул Барыгину в глаза. Да, это был он: тот самый холодный, спокойный, страшный взгляд, который Саша уже несколько раз видел сегодня. Барыгин тоже сделал шаг, медленно задвинул правую руку под левую полу куртки, куда-то в район подмышки, так же медленно достал что-то черное, металлическое — и широко улыбнулся. Раздался тихий щелчок предохранителя.
Саша помнил только, что, кажется, крикнул:
- Макар, не верю!..
И тут что-то взорвалось у него внутри. Необычный свет озарил его душу. Это вспышка продолжалось какую-то долю секунды. Но Саша все таки успел запомнить грохот грома на улице и начало, самый первый звук своего страшного, усиленного пустой подворотней, вопля, который сам собой вырвался из его груди и который уже невозможно было остановить. Потом наступила полная темнота.
Это был обычный припадок эпилепсии. Таких с Сашей, правда, не случалось уже очень давно. Припадки у него наступали внезапно. Лицо превращалось в жуткую гримасу, взгляд становился страшным. Тело начинало биться в конвульсиях. Раздавался страшный, невообразимый, ни на что не похожий, нечеловеческий вопль. Невозможно было представить, что кричит тот же человек. Будто кричал не Саша, а кто-то другой, сидящий у него внутри. Так, по крайней мере, казалось многим. Это зрелище у кого угодно могло вызвать невыразимый, близкий к мистическому, ужас. Что-то такое испытал и Барыгин — он испуганно замер и не успел выстрелить. Припадок спас Сашу. Увидев, что Саша во весь рост валится навзничь, бьется головой об пол, скатывается в подворотню, Барыгин, перепрыгнув через него, испуганно бросился к машине и уехал — так, наверное, и не догадавшись, что же произошло.
Саша бился в судорогах посреди пустой подворотни. Только минут через пять его случайно заметили — он уже лежал неподвижно. У головы была лужица крови. Вызвали милицию, скорую. Врачи быстро разобрались, в чем дело, и увезли Сашу. В больнице его на следующий день нашел Коля, которому передали, что Саша был в Москве, искал его. Он обзвонил все места, где Саша мог быть, — естественно, никто о нем не слышал. Коля решил, что снова уехать Саша так просто не мог. И, подчиняясь какому-то смутному предчувствию, ни с того, ни с сего позвонил в справочную скорой. Найдя Сашу, он поднял всех на ноги. И через день Саша — уже вполне оклемавшийся — оказался на даче Лебедева в Переделкино.

Глава 6. Взгляд из-за решетки

Дача Лебедева была самой обычной: небольшой деревянный двухэтажный дом с большой верандой, участок соток в восемь, флигелек, удобства во дворе (но зато был телефон), зеленый забор, несколько кустов смородины вдоль дорожек, грядки с картошкой за домом, что-то вроде клумбы перед крыльцом — вот, собственно, и все. Дача как дача. Заа цветами, правда, как ни странно, присматривал сам Лебедев — решил, что дачу с клумбой можно сдавать подороже.
Все еще слабому и грустному Саше дача очень понравилась. Вообще, он чувствовал себя уже почти нормально. И очень рад был всех видеть: Колю, почти не отходившего от него, всех Лебедевых (неприятный племянник, к счастью, исчез), откуда-то появившегося генерала Иволгина. Как только Сашу привезли, пришли Даня (очень изменившийся — похудевший, осунувшийся), Элла и Птицын, тоже жившие в Переделкино. Генерал Иволгин, как выяснилось, прямо тут, у Лебедева, и жил — полуофициально. Лебедев старался не пускать его к Саше и вообще обращался с генералом довольно бесцеремонно: похоже, они уже давно были знакомы. Саша с интересом наблюдал, как они подолгу беседовали (судя по удовольствию Лебедева — о чем-то умном), спорили, даже ругались. Лебедев, похоже, нашел наконец благодарного слушателя.
К Саше Лебедев старался не пускать не только генерала, но и своих домашних. Под предлогом заботы о Сашином самочувствии нещадно гонял их, кричал, топал ногами, хотя Саша и просил его этого не делать. Саше одному становилось скучно, но Лебедев решил, что обязан создать для такого почетного гостя роскошные санаторные условия и не желал его слушать. Сам он, правда, непрерывно пробирался на цыпочках к нему на веранду (иногда даже пугал его таким внезапным появлением) и скоро своей навязчивой опекой Сашу откровенно достал. Только Коля имел право свободного доступа к «больному» — на запреты Лебедева он просто плевал, тот, естественно, пытался обижаться. Коля же рассказал Саше и о том, что Лебедев по полчаса простаивает под дверью и подслушивает их с Сашей разговоры.
- Что за карантин, Лукьян Тимофеевич? — возмущался Саша. — Это дача, а не госпиталь. Я и погулять хочу, и общаться — с кем угодно и когда захочу. Вы мне это бросьте!
- Конечно, конечно! — только махал руками Лебедев.
- А кого вы только что ко мне не пускали?
- Генерала. Да, не пускал. И нечего ему тут делать. Я, Александр Сергеевич, его уважаю, это... это великий человек, поверьте. Сами скоро увидите. Но все-таки... советую при общении с ним соблюдать некоторую дистанцию, а лучше и вообще...
- Почему? И почему, Лукьян Тимофеевич, вы до сих пор стоите на цыпочках?
- Фу, действительно, и мерзко же я, наверное, со стороны выгляжу! — неожиданно согласился Лебедев. Но остался стоять, как стоял. — А про генерала... Ну, например, он слишком... гостеприимный... как бы это сказать...
- Слишком гостеприимный?
- Именно. Ну, во-первых, он здесь уже просто поселился. Это ладно. Но он тут же идет дальше — в родню лезет. Мы с ним пару раз всех предков перебрали. Выяснилось — свояки! Вы тоже ему по матери оказываетесь двоюродным племянником, это он еще вчера мне объяснял. Значит, и мы с вами — родственники. Мне, конечно, очень приятно, но... Ну, бывает, маленькая слабость. Но только что он уверял меня, что всю жизнь, с того дня, как стал ефрейтором и до одиннадцатого июня прошлого года, у него каждый вечер собиралось не меньше двадцати человек гостей. Постепенно выяснилось, что гости и не вставали — и обедали, и ужинали, и чай пили часов поо пятнадцать в сутки лет тридцать подряд без единого перерыва, еле успевали скатерть иногда поменять. Один встает, уходит, другой приходит, а на майские, октябрьские праздники, на Восьмое марта, 23 февраля и Новый год — до ста человек доходило. А в день 850-летия Москвы — пятьсот человек насчитал. Это ведь уже не может не настораживать. Таких гостеприимных людей и селить у себя как-то боязно... И за вас опасаюсь: не слишком ли... так сказать, его гостеприимство... того?.. — он подмигнул.
- Но сами вы, кажется, с ним с удовольствием общаетесь?
- Считаю все это милыми шутками. Свояки так свояки, мне-то что... Я и за этими двадцатью гостями и восемьсотпятидесятилетием Москвы замечательного человека различаю. Я не шучу. Вот вы, Александр Сергеевич, начали: почему я всё на цыпочках, что за осторожность, что за секреты... А секрет, между прочим, и в самом деле есть, — опять подмигнул Лебедев. — Только что звонила известная особа женского пола... надеюсь, понимаете, о ком речь... и сообщила, что ей необходимо с вами тайно встретиться.
- А почему вы мне трубку не дали? И что за тайны? Я могу прямо сейчас к ней съездить...
- Что вы! Нельзя! — замахал Лебедев. — И боится она вовсе не того, о чем вы подумали. Кстати: этот хмырь уголовный тоже несколько раз звонил, интересовался вашим здоровьем.
- Что-то слишком вы его стали обзывать. Даже подозрительно как-то...
- Да чего тут подозревать, нечего тут подозревать... — смутился почему-то Лебедев. — Да, так я о другом! Наша общая знакомая — не его боится. Она совершенно другого боится. Совершенно другого! — Лебедев таинственно развел руками.
- Кончайте кривляться, Лебедев! — рассердился Саша. — Чего? Чего она боится?
- В этом-то — весь и секрет! — подмигнул Лебедев.
- Чей секрет?
- Ваш секрет. Сами запретили мне, глубокоуважаемый Александр Сергеевич, при вас об этом говорить... — пробормотал Лебедев, наслаждаясь тем, что Сашино любопытство дошло уже, кажется, до предела. И вдруг закончил: — Веры Панчиной она боится.
Саша поморщился и с минуту молчал.
- Знаете, Лебедев, уеду я от вас. Противно... Даню и Птицына я тоже где-то здесь недавно слышал. Куда вы их дели?
- Сейчас позову, — испугался Лебедев. — И генерала! Всех! И Любу, и даже Соню. Всех, всех, сейчас, сейчас...
Тут появился Коля.
- Елизавета Прокофьевна с дочерьми! — торжественно объявил он.
- Птицыных, Данилу — пускать? — подскочил Лебедев. — Генерала?.. Пускать или не пускать?
- Да почему нет?! Всех, кто только захочет! Что-то вы, Лебедев, с самого начала не так поняли — и пошло-поехало! Мне не от кого прятаться и скрываться!
И на веранду одновременно вошли: из дома — Птицыны, Даня и генерал Иволгин, а с улицы — Панчины.
Панчины узнали о Сашиной болезни и о том, что он тоже в Переделкино, буквально только что, от Коли. До этого банкирша недоумевала: Иван Федорович сообщил ей, что Саша в Москве (Саша звонил Панчину в офис и, не застав его, оставил сообщение у секретаря). Елизавета Прокофьевна решила, что Саша не сегодня, так завтра к ним явится. Даже с дочками на эту тему поспорила. И проиграла. Ждала его к ужину. На следующий день — с утра, потом к обеду, потом опять к ужину. Когда стемнело — переругалась со всеми домашними (по самым разным поводам) и ушла спать. Только на следующий день появился Коля и рассказал, что случилось. Елизавета Прокофьевна накинулась на Колю: «Целыми дням здесь торчишь — не выгонишь! А когда нужно — ни слуху, ни духу! Позвонить, что ли, не мог?!» Коля чуть было не обиделся на «не выгонишь», но подумал и отложил до следующего раза. И вообще почти извинил Панчину: до того искренне она разволновалась о Сашином здоровье. Она бросилась было немедленно разыскивать и вызывать в Переделкино какую-то психиатрическую знаменитость, еле ее отговорили. Тогда она вскочила и немедленно отправилась проведать больного, дочери с удовольствием составили ей компанию.
- Он на смертном одре, — суетилась Елизавета Прокофьевна, — а мы тут сидим! Друг он нашего дома, или нет?
- Позвонила бы сначала... — попробовала было поворчать Вера.
- Ну и оставайся. Кстати, и Евгения встретишь: а то приедет, а тут никого нет...
Тут уж Вера и подавно отправилась вместе со всеми (и так, правда, пошла бы). Вика потащила с собой и гостившего у них Щербицкого. Он, кстати, как выяснилось, успел где-то с Сашей познакомиться — месяца три назад. И его Саша тоже очень заинтересовал. Только Иван Федорович был в банке, и Евгений еще не приехал. А так — все отправились. До дачи Лебедева от Панчиных было рукой подать. Первое, что огорчило Елизавету Прокофьевну — целая толпа гостей вокруг Саши (некоторых из них она, ко всему прочему, еще и терпеть не могла). Второе — то, что Саша выглядел вполне здоровым. Ожидала увидеть умирающего страдальца, а тут — веселый, нарядный, цветущий молодой человек. Панчина просто оторопела. Коля тихонько хихикал: это была его маленькая месть Елизавете Прокофьевне — именно такой реакции он и ожидал и специально ничего не рассказал о Сашином самочувствии. Мало того, он вслух поинтересовался: «А вы, Елизавета Прокофьевна, похоже, думали, что он одной ногой уже на том свете?.. Вот незадача, да? И стоило сюда так нестись...»
- А с тобой, дорогой, мы позже разберемся!.. — и Елизавета Прокофьевна посмотрела на Колю испепеляющим взглядом. Коля был счастлив — месть удалась.
Все расселись, Лебедев носился как ненормальный, стараясь угодить столь высоким гостям. Люба подошла к младшим Панчиным, с которыми была знакома. Банкирша уселась в подобострастно придвинутое Лебедевым кресло.
- Я, Саша, и в самом деле думала, — сообщила она, — что ты в постели будешь, под капельницей там и все такое прочее... И врать не стану, стало досадно, что ты, оказывается, такой веселый и цветущий. Но это с перепугу. А вообще я, когда успею подумать, все правильно делаю и говорю. И ты, наверное, тоже. Честно скажу: выздоровлению родного сына, если б он был, я, может быть, меньше порадовалась бы, чем твоему. Не поверишь — пусть тебе же стыдно и станет. А этот злобный мальчишка, — она опять обиженно посмотрела на довольного Колю, — еще и не такие шутки со мной откалывает! Ты, кажется, его всегда защищаешь, так я тебя официально предупреждаю: в одно прекрасное утро, поверь мне, откажу себе в дальнейшем удовольствии пользоваться честью его знакомства. Вот.
- А что я сделал?! — притворно возмутился Коля. — Вы все равно не поверили бы, что он уже почти здоров. Потому что представлять умирающего — намного интереснее!
- Надолго к нам? — надменно отвернулась от него к Саше Елизавета Прокофьевна.
- Да как получится. Думаю, на все лето, может и дольше...
- Как вообще?.. Еще не женился?
- Нет... — улыбнулся Саша такой наивной шпильке.
- Нечего улыбаться. Еще и не то бывает. А почему не к нам? У нас целый флигель пустой стоит. Впрочем, как хочешь. Вот этот, что ли, хозяин? — негромко поинтересовалась она, кивнув на Лебедева. — Чего он все время кривляется?..
Люба принесла показать Вале, Вике и Вере Сонечку, но Лебедев вдруг зашикал, замахал на Любу руками, даже ногами затопал — пытался прогнать.
- Он что, чокнутый? — удивилась банкирша.
- Нет, он...
- Уже пьяный, что ли? Да-а... Ну и компания у тебя... — она обвела взглядом остальных гостей. — Девушка, впрочем, милая. Кто это?
- Люба, дочь этого Лебедева.
- Очень милая...
- Сироты, сироты! — немедленно подтащил к банкирше Любу Лебедев. — И этот младенец — сирота. Сонечка. Супруга моя, Елена, умерла шесть недель назад, при родах... так сказать... Люба ей вместо матери. Хотя только сестра. Не более чем сестра... не более, не более...
- А ты, извини, не более чем дурак. Хватит, сам все понимаешь... — грубо отрезала Панчина.
- Ох, понимаю... — театрально смутился Лебедев.
- А он еще и толкованием Апокалипсиса занимается, — хихикнула Вера.
- Уже пятнадцать лет, — гордо повернулся к ней Лебедев. — И астрологией.
- Приходите как-нибудь, повеселите нас, — засмеялась Вера. — По-простому, по-соседски, так сказать... Я вот ничего в Апокалипсисе не понимаю.
- Вера Ивановна! — воскликнул генерал Иволгин. — Как вы можете! Это же сплошное шарлатанство! — он пересел поближе к Вере, довольный, что привлек наконец и к себе внимание. — Вы, кажется, меня не помните? Генерал Иволгин, имею честь. Я вас на руках носил.
- Очень приятно, генерал... — Вера с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.
Елизавета Прокофьевна не выдержала — терпеть не могла генерала, с которым когда-то была знакома, очень, правда, давно.
- Вранье! Не может не врать... Никогда ты ее на руках не носил! — отрезала она.
- Мам! Ты забыла. И в самом деле носил, в Гурзуфе, — вдруг подтвердила Вера. — Помнишь, мы были там в пансионате министерства обороны. Мне тогда лет шесть было. Он мне еще лук и стрелы сделал, и стрелять учил, я чайку подстрелила. Помните, мы с вами на помойке на чаек охотились?
- А мне маску для подводного плавания подарил, зеленую. И трубку. И я помню! — воскликнула Вика.
- И я помню, — подтвердила Валентина. — Вы еще тогда из-за этой дохлой чайки подрались, и вас по углам расставили. Вика так и стояла — в маске и с трубкой.
Генерал плакал от счастья. Про «на руках носил» он ляпнул машинально: привык говорить это при знакомстве всем, кто помоложе. И вдруг — попал! И сам, главное, об этом забыл. Но услышав про чайку, мгновенно все вспомнил.
- Конечно, помню, все помню! — закричал он. — Я был тогда подполковником. Ты — такая крошка, хорошенькая. Нина Александровна... Даня... Я бывал у вас... Иван Федорович...
- И до чего теперь докатился, а? — вздохнула банкирша. — Еще, значит, все-таки не всю душу пропил, если даже разревелся! Нину Александровну только измучил. Слышала, уже и... лечить тебя приходится. Иди, дорогой, успокойся: зайди куда-нибудь, сядь в уголок и поплачь, вспомни, каким раньше был...
Генерал послушно встал и, всхлипывая, побрел к выходу (ладно расчувствовался — так еще и подвыпимши был). Елизавете Прокофьевне стало его совсем жалко.
- Кондратий Александрыч! — крикнула она ему вслед. — Подожди секунду. Все ведь мы хороши... Когда будешь чувствовать, что совесть тебя поменьше мучит, заходи, посидим, поболтаем о прошлом. Я ведь еще, может, в пятьдесят раз грешнее тебя... Всё, всё, иди, нечего тебе тут... — испугалась она вдруг, что он вернется.
- Не ходи за ним пока, — остановил Саша Колю, который побежал было за отцом. — Можешь все испортить. Пусть погрустит...
- Правда, не тронь его. Через полчасика заглянешь... — согласилась Елизавета Прокофьевна.
- Вот что значит раз в жизни правду сказать — до слез подействовало! — влез Лебедев.
- Чья бы корова мычала! — осадила его Елизавета Прокофьевна.
Отношения между Сашиными гостями вполне определились. Саша был очень тронут таким участием к нему Панчиных, от всей души попросил прощения за то, что сам не успел к ним прийти — он и в самом деле собирался это сегодня же сделать, только как-то стеснялся без приглашения. Елизавета Прокофьевна, неприязненно косясь на других гостей, ответила, что еще не поздно — она будет рада. Птицын намек понял, деликатно встал и ушел во флигель. Даня пошел с ним (вел он себя совершенно спокойно, не смутился, когда Панчина пару раз окинула его с ног до головы изучающим взглядом). Эдик попытался утащить с собой Лебедева, но тот все-таки остался, хотя и обещал скоро к ним присоединиться. Элла тоже осталась — разговорилась о чем-то с Валей, Викой и Верой.
- Правда, Даня изменился? — вдруг громко, прервав кого-то на полуслове и ни к кому конкретно не обращаясь, спросила Вера. — И в лучшую сторону!
- А ведь он болел! — поспешила доложить Элла.
- Что это ты в нем хорошего нашла? — удивилась Елизавета Прокофьевна.
- И потом, все равно лучше всех — «рыцарь бедный», — заявил вдруг Коля.
- Точно! — засмеялся Щербицкий.
- Без вариантов! — поддакнула Вика. Вера покраснела.
- Что еще за «рыцарь бедный»? — Панчина с удивлением посмотрела на Вику, Щербицкого, Колю. — Какой такой «рыцарь бедный»?
- Я тебе, Колька, как-нибудь уши все-таки надеру! — Вера рассердилась не на шутку. — Дурак! — Выглядеть при этом она стала как обиженная маленькая девочка. Кто-то прыснул, тут же не выдержали и засмеялись все остальные. Даже ничего не понимавшие Саша и Елизавета Прокофьевна не выдержали — таким неожиданным было превращение гордой барышни в сердитую, раскрасневшуюся школьницу. Коля был просто в восторге. Вера тоже давно знала, как забавно выглядит, когда смущается, поэтому рассердилась еще больше и стала от этого выглядеть еще забавнее. Похоже, она всерьез начала прикидывать, не надрать ли Коле уши. — Ни черта не понимает, а туда же: лезет со своими дурацкими замечаниями! — двинулась она на него.
- А что я не так сказал?! — Коля стал пятиться вокруг стола. — И прекрасно я все понял. С месяц назад о «Дон-Кихоте» говорили? Говорили. Кто тебя за язык тянул так страстно восклицать: «Нет! Прекраснее этого бедного рыцаря нет никого на свете!» — а? Сама подставилась! Думаешь, никто не понял? Я, конечно, не знаю точно, кого ты конкретно имела в виду — Дон-Кихота, Евгения, или еще... кое-кого... — Коля быстро перескочил через стул, и Вера его не поймала.
- Эй, уймитесь! — прикрикнула банкирша. — Мальчик! Ты что-то много себе сегодня позволяешь! Намеки какие-то...
- Опять я виноват! — притворно возмущался Коля, по-прежнему стараясь держаться подальше от Веры. — Все тогда хихикали. И теперь — что, я один, что ли? Вон, Щербицкий и Вика тоже со мной согласились — насчет «рыцаря бедного». Значит, ничего я не выдумываю: «рыцарь бедный» существует. Вика его даже нарисовать собиралась!
- Ага, нарисуешь тут, как же! — засмеялась Вика. — Взгляд из-за решетки!
Вера и в самом деле предложила ей как-то — ни с того, ни с сего! — сюжет для картины. Тут же выяснилось, что нарисовать этого загадочного рыцаря не так-то просто. В стихотворении Пушкина (откуда, собственно, и выплыли эти слова про «рыцаря бедного»), говорилось:

«И с лица стальной решетки
Ни пред кем не подымал».

Рисовать стальную решетку Вика не захотела.
- Ничего не понимаю, какая решетка?.. — кипятилась банкирша, уже начинавшая догадываться, из-за чего весь сыр-бор и для кого молодежь эту дурацкую кличку — «рыцарь бедный» — придумала. Но главное, она заметила, что и Саша вдруг смутился. — Кончайте голову морочить! Быстренько рассказывайте, что за «рыцарь»! Что, так неприлично, что и рассказать нельзя?.. Но все только хихикали.
- Есть у Пушкина одно глупое стихотворение, — сжалился наконец над Елизаветой Прокофьевной Щербицкий. — «Жил на свете рыцарь бедный...», и так далее. Вели как-то умную беседу, о прекрасных дамах, о рыцарстве, о Дон-Кихоте, тут кто-то вспомнил этот стишок...
- Не кто-то, а именно Верка! — уточнил Коля.
- Не помню, не важно, — замял тему Щербицкий. — Прочли его, поржали и забыли. А потом Вера стала к Вике приставать: нарисуй, да нарисуй, гениальный, мол, сюжет для картины! Ну мы несколько раз над ней поприкалывались: мол, а кто же там за решеткой? И все такое... И к чему Коля все это вдруг вспомнил?.. — он пожал плечами.
- К чему, к чему!.. Очередную гадость затеял! — погрозила Коле кулаком Елизавета Прокофьевна.
- Да нет тут никакой гадости, — сказала вдруг Вера неожиданно серьезно и задумчиво. От прежнего смущения не осталось и следа. Более того, она, казалось, даже обрадовалась, что шутка заходит все дальше и дальше. Похоже, так подействовала на нее Сашина растерянность: он молча сидел в уголке и боялся взглянуть на Веру. — В этой шутке много искреннего уважения, — произнеся это, Вера посмотрела на Сашу.
- Та-а-ак! Теперь уже какое-то искреннее уважение появилось! — всплеснула руками Панчина. — Да вы что, надо мной издеваетесь? Вера, объясни, пожалуйста: что еще за уважение. Вы что, с ума посходили? Ничего не понимаю.
- Уважение. Самое обычное уважение, — все так же серьезно и спокойно ответила Вера. — И стихотворение, на самом деле, хорошее. У человека — рыцаря этого — есть идеал. Выбрав идеал, он поверил ему. А поверив — слепо отдал ему всю свою жизнь. Теперь это редкость. Там не говорится, в чем, собственно, идеал этого «бедного рыцаря» состоял, но ясно, что это был какой-то светлый образ. Там, конечно, разные религиозные намеки: вместо шарфа этот влюбленный рыцарь носил на шее четки, и все такое. Много непонятного: какие-то буквы Н. К. Б., которые он написал на своем щите...
- А. Н. Д, — поправил начитанный Коля. — «Ave, Mater Dei», по латыни будет «Радуйся, Матерь Божья».
- Не умничай. Мне запомнилось, что Н. К. Б. — значит, будет Н. К. Б.! — сердито осадила его Вера. — Да это и не вважно. Этому «бедному рыцарю» уже все равно было, что там с дамой его сердца происходит. Он ее выбрал, он поверил ее «чистой красоте», сделал ее навеки объектом своего преклонения — и всё. В том-то и суть! Да хоть бы она поотом шлюхой вокзальной оказалась — он все равно должен был ей верить и копьяя за нее ломать. Это — некий обобщенный символ рыцарской платонической любви. В реальности, конечно, такого быть не могло. Тем более, в такой крайней форме, как у этого «бедного рыцаря». Но в любом случае, человек, в принципе способный к такому чувству, сразу выделяется из остальных. Часто в лучшую сторону. Это — тип Дон-Кихота. «Рыцарь бедный» — тот же Дон-Кихот. Я сначала тоже над этим «рыцарем бедным» вместе со всеми ржала, и вдруг — полюбила. И подвиги его уважаю.
Вера замолчала. Понять, серьезно она все это говорила, или смеялась, было совершенно невозможно.
- И сам он дурак, и подвиги у него дурацкие! — заявила Панчина. — Да и ты, милая, завралась. Ишь, целая лекция! Стишок бы прочла — и достаточно. А кстати: прочти! Нужно и мне его послушать. Хотя стихов я всю жизнь не выношу, как предчувствовала. Саша, милый, и ты потерпи еще чуть-чуть. Вместе потерпим.
Саша только промычал что-то: настолько был смущен. Зато Вера вскочила и зашептала что-то на ухо Лебедеву. Тот радостно закивал, выскочил из комнаты и через секунду вернулся с гитарой, дешевой, ободранной, с переводной картинкой — кажется, Аллы Пугачевой — на деке. Валенттина, которой Вера отдала гитару, недовольно поморщилась, но, взяв пару аккордов, пожала плечами. Вера вышла на середину веранды, повернулась к Саше и приняла торжественную позу. И тут, едва Валентина начала играть, на веранду, громко разговаривая, вошли два новых гостя: Иван Федорович Панчин и какой-то незнакомый Саше парень лет тридцати — высокий, стройный, светловолосый, с очень интересным, выразительным лицом и энергичным, веселым взглядом.

Глава 7. Да они просто денег хотят!

Саша сразу угадал, что это и есть тот самый новый приятель Веры — Евгений.
Вера даже не оглянулась на вошедших и запела — не очень умело, иногда чуть фальшивя, но так искренне, выразительно, что Елизавета Прокофьевна даже рот открыла от удивления. Не ожидала такого от своей Веры! Все вокруг тоже замерли. Только Евгений, едва узнал песню, засмеялся: как будто мгновенно понял, что здесь происходит. «Да он, пожалуй, и сам участвовал в том обсуждении... рыцарской тематики», — догадался Саша, опять переводя взгляд на Веру.
А Вера, глядя широко раскрытыми глазами куда-то вдаль, сжав у подбородка руки и немного покачиваясь в такт мелодии, пела, негромко проникновенно:

Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.

Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.

С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
Он до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.

Он себе на шею четки
Вместо шарфа навязал,
И с лица стальной решетки
Ни пред кем не подымал.

Полон чистою любовью,
Верен сладостной мечте,
Н. К. Б. своею кровью
Начертал он на щите.

И в пустынях Палестины,
Между тем как по скалам
Мчались в битву паладины,
Именуя громко дам, —

Свет небес, святая роза!
Восклицал он, дик и рьян,
И как гром его угроза
Поражала мусульман.

Возвратясь в свой замок дальний,
Жил он, строго заключен;
Все безмолвный, все печальный,
Как безумец умер он.

Заменив A. M. D. на Н. К. Б., Вера никак не подчеркнула голосом этой многозначительной подмены, пропела эту строчку так, будто именно эти буквы там и должны были быть. Причем — совершенно серьезно, просто, искренне. Саше стало даже немного неприятно: он не мог понять, как можно сопереживать идее этого стихотворения (а в том, что Вера ее разделяет, не возникало сомнения) и одновременно допускать такие не слишком прикрытые намеки. Елизавета Прокофьевна, пожалуй, была единственной, кто не заметил подмены букв и намека не понял. Ну и, естественно, Иван Федорович — он только и понял, что Вера поет. Остальные всё прекрасно поняли, но промолчали. Все, кроме Евгения. Евгений очень многозначительно (и, в наступившей неловкой тишине, даже как-то слишком громко) хмыкнул.
- Прелестно, Верочка! — воскликнула банкирша. — Ты, оказывается, еще и поешь! Пушкин, говорите? Вернемся домой — дайте мне почитать! И других каких-нибудь. Замечательные стихи.
- Откуда у нас здесь Пушкин?
- Ну так купите! Завтра же. Кто в Москву собирается? Если никто, шофера пошлем. Вера, иди сюда! Поцелуй меня, ты так пела... Но — если это, чтобы над ним поприкалываться, — прибавила она шепотом, — то зря... Нехорошо. Понимаешь? Ладно, потом поговорим... — и опять громко: — Ну, нам пора! Что-то мы засиделись...
Саша тем временем подошел поздороваться с Иваном Федоровичем, банкир представил ему Евгения.
- Очень рад, — пожал Саше руку Евгений. — Много о вас слышал и давно хотел познакомиться. Ничего, что я без приглашения? Иван Федорович меня захватил с собой... Как вы себя чувствуете? Я слышал, вы были нездоровы...
- Спасибо, все уже в порядке, — улыбнулся Саша. — Тоже очень рад познакомиться.
Произнося эти дежурные фразы, они внимательно смотрели друг другу в глаза. Глаза у Евгения были карими, почти черными.
И тут Иван Федорович сообщил такое, после чего о песнях и о Саше все мгновенно забыли. Оказалось, что Евгений сегодня подал заявление об уходе со службы в Министерстве финансов, где уже довольно долго руководил одним из отделов. Вика и Валя потребовали объяснить, почему, Евгений только отшучивался. Щербицкий даже растерялся: Евгений давно говорил о своих планах, но ему не верили. Как всегда, невозможно было понять, шутит он, или нет. И вот оказалось, что не шутил. Панчин, похоже, тоже всерьез огорчился. Только Вера взглянула на Евгения — с любопытством, конечно, но совершенно спокойно, — и тут же опять отвернулась. Елизавета Проокофьевна тоже никак особо не отреагировала — удивилась немного, но и только. И Саша подумал, что Евгений ей не слишком нравится...
- Да я, может, еще вернусь! — смеялся Евгений, и опять нельзя было понять, шутит он, или всерьез.
- Нет, ну зачем, зачем! — кипятился Панчин. — Ведь должна же быть какая-то причина!
- Ну, например, попутешествовать. Что, не причина? По миру поездить...
Такие «объяснения» только еще больше сердили. Саша с удивлением наблюдал, насколько серьезно отнеслись все к этой новости.
А Евгений вдруг подошел к Вере и, все так же улыбаясь, поинтересовался: — Значит, «бедный рыцарь» опять на сцене?
Вера посмотрела на Евгения... таким взглядом!.. Этот взгляд говорил: «А это еще кто такой? Кто это сует свой нос в то, к чему не имеет ни малейшего отношения?» Саша был поражен.
- Да поздно, поздно сейчас ехать покупать Пушкина, поздно! — втолковывал Коля Елизавете Прокофьевне. — Сколько еще раз повторить? Поздно, понимаете? Круглосуточные бывают только супермаркеты...
Евгений как ни в чем ни бывало повернулся к ним: — Действительно, книгами так поздно не торгуют, девятый час!
- Потерпи до завтра, мам! — веселилась Вика.
- Да и неприлично, — с издевкой добавил Коля, — жене банкира интересоваться литературой. Вон, спросите у Евгения Павловича. Дорогими автомобилями — еще куда ни шло...
- Мальчик намекает на мою «Бугатти», — со смехом объяснил Саше Евгений. — Мимо, дорогой! Я ее уже сменил на скромныый «Мерседес».
Саша с интересом следил за Евгением. Ему очень понравилось, как естественно он себя ведет. Даже с Колей переругивался увлеченно и совершенно на равных. И — главное — очень искренне улыбался.
- Что это? — удивленно спросила Елизавета Прокофьевна у Любы Лебедевой.
- Пушкин, — Люба протянула ей несколько томов в добротном, тисненом золотом переплете. — Папа просил вам вручить...
- Ну что вы... — смутилась Елизавета Прокофьевна. — Я не могу...
- Не в подарок, не в подарок! Я бы не посмел! — выскочил откуда-то Лебедев (он давно уже странно себя вел — то и дело взволнованно убегал куда-то с веранды). — Можете заплатить. Это, так сказать, наш семейный, фамильный Пушкин, редкое издание, очень полное. Больше, чем стоит — не возьму. И продам с огромным удовольствием! Так приятно доставить маленькую радость столь уважаемым, литературно образованным людям! Тем более, соседям!..
- Ну, разве что продашь... Спасибо. Еще и наваришь, думаю, немножко... Только не кривляйся, умоляю! — осадила она Лебедева, попытавшегося возмущенно возразить. — Не думала, что у тебя Пушкин окажется. Ваня, — обратилась она к мужу, — заплати ему, сколько там...
- Папа! Да скажи ты про тех!.. — взволнованно воскликнула Люба. — Они же и вломиться могут! Ты их не удержишь! Саша! Там к вам какие-то типы пришли. Давно уже, папа их не пускает. Четыре человека. Они ругаются, требуют...
- Ко мне? — удивился Саша.
- Говорят, по делу. Но какие-то... противные. И не уходят. Их там Данила и Птицын уговаривают — как об стенку горох...
- Да гнать их надо! Сын Павлищева, сын Павлищева! — махал руками Лебедев. — Нечего их и слушать. Вам с такими и общатться неприлично!
- Сын Павлищева! — воскликнул Саша. — Я знаю... Но я же просил Даню с ними разобраться. И он сказал, что, вроде бы, все уладил...
Но тут на веранде появился и сам Даня, за ним — Птицын. Под окнами зазвучал сердитый голос генерала Иволгина, не пускавшего кого-то внутрь. Коля бросился выяснять, в чем там дело.
- Какой еще сын Павлищева? — удивился Иван Федорович.
- Саша! Да разберитесь вы с ними раз и навсегда! — неожиданно серьезно попросила Люба. — А мы все будем свидетелями. Такой наглый наезд! Поставьте их на место, объясните им все. Я уже предвкушаю, как вы этих нахалов осадите!..
«Похоже, все уже в курсе. Кроме Ивана Федоровича,» — удивился про себя Саша.
- Я тоже хочу, чтобы эта гнусная история наконец закончилась! — воскликнула банкирша. — Вмажь им, Саша, не церемонься! Мне уже все уши этим делом прожужжали, осточертело. Да и просто посмотреть на них интересно. Они, что-ли, и вправду эти, как их, хакеры... рейверы... в общем, национал-большевики? Я в этой современной молодежи не разбираюсь.
- Нет, они еще современнее, еще гаже, — взволнованно воскликнул Лебедев, — они просто денег хотят. Типичнейшие предсставители современной молодежи! Мой племянник с ними путается, я разобрался. Да сейчас сами увидите. Но, Александр Сергеевич, может, лучше их все-таки... того... в шею?..
Но Саша уже шел к дверям.
- Да что вы так завелись, Лебедев! — улыбнулся он. — Видно, совсем вас достал ваш племянник. Обычные ребята... Ну... ошибаются... запутались. С кем не бывает. Только мне бы не хотелось здесь, при всех... Извините, Елизавета Прокофьевна, они войдут, посмотрите на них, а потом мы пойдем в доме побеседуем. Ребята, заходите!
Ему в голову внезапно пришла неприятная мысль: «Уж очень некстати эти гости приперлись...» Будто кто-то специально подгадал, когда будет побольше зрителей. Рассчитывали сыграть на публику? И тут же Саша рассердился на себя за такую мнительность. А в результате, когда гости вошли, уже чувствовал себя мерзавцем: мучился, как же мог так плохо о них подумать!..
Вошло четверо новых гостей, за ними генерал и Коля. Ожидавший чего угодно Панчин был сильно разочарован. Три прыщавых юнца с наглыми физиономиями. Четвертый не лучше — тот самый пьянчужка-спецназовец, увивавшийся за Барыгиным каратист («Келлер!» — представился он небрежно). Саша, кроме каратиста, узнал еще одного — неприятного племянника Лебедева («Владимир Докторенко!» — пробасил тот, усаживаясь). Третьего узналл Коля — и сейчас что-то взволнованно ему втолковывал, — это был тот самый несчастный Колин приятель Ипполит, о котором Саша слышал. Он выглядел бы очень молодо, моложе своих семнадцати, если бы не начавшие уже проступать на бледном сердитом лице симптомы последней стадии СПИДа. Об этом знали немногие, но все, тем не менее, сразу поняли: парень серьезно болен. Впалые щеки, заострившийся нос, круги под глазами — все это придавало лицу Ипполита зловещее,, мрачное выражение. Внимательный, умный взгляд скользил по комнате, не задерживаясь надолго ни на чем и ни на ком... Но заводилой явно был другой — безвкусно и неряшливо одетый паренек лет двадцати, белокурый, тощий, с каким-то невинно-нахальным и туповатым взглядом. Собственно, «сын Павлищева» (представился он, тем не менее, как Антон Бурдовский). Говорил он торопливо, и невнятно, проглатывая и как-то странно коверкая слова. Ему явно было очень жарко сидеть в застегнутом на все четыре пуговицы пиджаке, он то и дело оттягивал пальцем несвежий воротник стянутой пестрым галстуком клетчатой рубашки и вытирал засаленным рукавом пот со лба. Но при этом пытался выглядеть как можно солиднее. Или, вдруг спохватившись, — как можно обиженнее и оскорбленнее.
Усевшись, гости замолчали.

Глава 8. Сорок тысяч за публикацию

- Как-то, ребята, вы совсем неожиданно... Я вас не ждал, — начал Саша. — И болен был. И вообще. — Он посмотрел на Бурдовского. — С вами ведь, если не ошибаюсь, Даниил Кондратьевич Иволгин все в общих чертах обсудил... — Саша вопросительно взглянул на Даню, тот сердито пожал плечами. — Но я и лично могу с вами побеседовать. Вот только... Пойдемте в дом? Не хотелось бы обсуждать все эти вопросы прямо здесь, при всех... И, если можно, недолго...
- Ах, какая любезность! — буркнул племянник Лебедева. — Мы, между прочим, чуть ли не час проторчали на улице!
- Под дверью, как лакеев каких-то!.. И я... И это... Они тут, а мы там... И я... — взволнованно забормотал вдруг Бурдовский, с дрожью в голосе, брызгая слюной, будто прорвало его — так и затараторил, так и затараторил. Что он говорил дальше, понять, правда, было уже нельзя.
- А они тут, понимаешь, песни поют! — визгливо воскликнул Ипполит.
И каратист сердито поддакнул. Что-то про то, что если бы не Антона, а лично его вот так продержали час под дверью — уж он бы!..
- Я только минуту назад узнал, что вы здесь, — стал оправдаться Саша, — ей-богу! Извините, что так вышло...
- Мы не боимся ваших друзей. Потому что мы пришли отстаивать свои права! — заявил племянник Лебедева.
- И вы, — опять провизжал Ипполит, — вы не имеете никакого права вот так бесстыдно выставлять нас на показ вот этой вашей компании! Их мнение нам заранее известно!
- Да я же... — вставил, наконец, ошарашенный Саша, — я же и говорю: пойдемте в дом! Пойдемте, пойдемте!.. — он встал.
- Вы не имеете права, не имеете права, не имеете права!.. Вот!.. — вдруг снова залепетал Бурдовский, испуганно осматриваясь и все больше возбуждаясь. — Вы не имеете права! — Сказав это, он замоолчал и, выпучив глаза, вопросительно уставился на Сашу. Тот растерянно молчал.
И тут раздался возмущенный возглас Елизаветы Прокофьевны:
- Александр! А эту гадость ты видел?! — и она протянула ему раскрытую газету (пеструю, безвкусно оформленную, что-то явно бульварное — ее банкирше услужливо подсунул Лебедев). — Прочитай немедленно! Вслух!
- Прочитать? — смущенно пролепетал Саша. — Сейчас?
- Коля! — Елизавета Прокофьевна выхватила из рук Саши газету. — Читай! Громко! Пусть все повеселятся!
Коля посмотрел, что за газета, почесал нос и послушно начал читать — громко, с выражением.

«ДЕБИЛЬНЫЙ МИЛЛИОНЕР
или
КОМУ НА РУСИ ЖИТЬ ХОРОШО?

Наша газета уже трижды публиковала материалы, окончательно доказывающие, что великий космонавт Гагарин на самом деле не погиб, а по приказу КГБ был упрятан в психиатрическую клинику. Сама жизнь заставляет нас вновь вернуться к этой теме, хотя под несколько необычным углом зрения.
Пропив и растранжирив все награбленное отцами-партноменклатурщиками, представители так называемой «золотой молодежи» становятся, как правило, бандитами, наркоманами и проститутками, — если сразу, еще в детстве, не оказываются полными дебилами. Так произошло и с одним дальним родственником великого космонавта Гагарина, что косвенно еще раз подтверждает наше сенсационное открытие: по всей видимости, представители рода Гагариных имеют наследственную склонность к психическим заболеваниям!
Этот родственник Гагарина примерно полгода назад, зимой, обутый в уродские ботинки и дурацкую курточку без рукавов (но с капюшоном!), вернулся в Россию из Америки, где лечился от слабоумия (!!!). Дуракам, как говорится, везет: нашему герою (назовем его Г.) везло с самого раннего детства. Оставшись круглым сиротой (отец его, военнослужащий, умер в тюрьме, где ожидал суда то ли за финансовые махинации, то ли за зверское избиение подчиненных), наш Г. был взят на воспитание одним влиятельным уже в те давние годы человеком (назовем его П.). В те времена выезжать за границу имели право очень немногие (даже не верится, что это могло быть, а ведь было, и еще совсем недавно!). Среди «выездных» был и наш высокопоставленный П., который, будучи близок к КГБ, не только ездил по заграницам, но, можно сказать, оттуда и не вылезал, прожигая, вероятно, в казино и публичных домах огромные суммы народных средств. На деньги, которые он за ночь выплачивал парижским стриптизершам, несколько лет могли бы прожить сто семей колхозников!
Часть народных средств этот П. потратил на нашего сиротку. Например, платил частным учительницам (разумеется, хорошеньким), и все такое прочее. Но все было напрасно — как был Г. кретином, так и остался. Хорошенькие учительницы не помогли, и к двадцати годам Г. с трудом научился говорить.
Тем временем пришла и прошла «перестройка», развалился Советский Союз, многострадальный народ был несколько раз обобран до нитки. А П., ставший за эти годы финансовым, извините за выражение, магнатом, все не унимался. Презрительно относясь ко всему отечественному, он возомнил, что несчастного Г. от его слабоумия вылечат в Америке! Наверное, думал, что в стране чистогана, где все продается и покупается, можно купить даже ум! А уж жадность и цепкость американских психоаналитиков известна всем: пять лет они целой шайкой обрабатывали дебильчика, высасывая из его покровителя сотни тысяч долларов. Олигофрен, разумеется, не поумнел, но на человека, говорят, все-таки стал немного похож. Вдруг П. внезапно умирает. Наш слабоумный Г. остается один в Америке. Он, хоть и дебил, а умудряется дурить простофиль-психиатров, и особенно одного старенького профессора: еще два года скрывать смерть спонсора. Но профессор оказался, в конце концов, не лыком шит. Надоели ему пустые обещания и хороший аппетит прожорливого двадцатипятилетнего тунеядца и выпроводил он его пинком под зад, в уродских ботинках, в дурацкой курточке, самым дешевым рейсом «Аэрофлота», как говорится, back in USSR.
Казалось бы, счастье повернулось к нашему герою задом. Не тут-то было! Одни вкалывают всю жизнь и получают потом нищенскую пенсию (да и ту с задержками), а другие в это же время умудряются брать от жизни всё! Не успел наш дурачок осмотреться в Москве — пожалуйста вам! Отваливается ему как снег на голову несколько шальных миллионов (!!!) долларов (!!!) в полное и единоличное распоряжение. Темная история: говорят о каком-то наследстве, но прокуратура, надеемся, еще обратит внимание на эту сомнительную финансовую операцию. А если коррупция и здесь помешает установить справедливость, мы проведем собственное журналистское расследование. Ситуация до боли знакомая: награбить награбили, а куда первоначально накопленные капиталы девать — не знают. Вот с жиру и бесятся, раздают всяким недоумкам. Нет бы отдать нормальным людям, как мы с Вами, дорогие читатели!
Ну, тут уже пошла другая музыка! Вокруг нашего дебила-миллионера, сходу приударившего за одной известной шлюшкой-фотомоделью, собралась вдруг целая толпа друзей и приятелей, нашлись даже родственники. А уж прекрасных, скромных барышень-невест, пытающихся затащить его в ЗАГС, — вообще пруд-пруди! Еще бы: миллионер, родственник Гагарина, дебил — такого мужа еще поискать надо!»
- Нет, ну это уже вообще! — рассвирепел банкир.
- Перестань, Коля! — взмолился Саша.
- Читай! Читай дальше, Коля! — мрачно приказала Елизавета Прокофьевна.
Коля, раскрасневшись и еле себя сдерживая, продолжал:
«Но однажды, когда наш скороспелый миллионер находился на верху блаженства, раздался телефонный звонок. Звонил один благороднейшей внешности и кристального ума человек, известный своей справедливостью, честностью и юридической подготовкой. Он поставил Г. в известность, что представляет интересы некоего юноши. Ни много, ни мало — сына того самого покойного П.! Как-то давным давно П., будучи охоч до женского пола, соблазнил, обрюхатил и бросил одну скромную, доверчивую комсомолку. Потом пытался откупиться от нее, несколько лет пересылая ей незначительные суммы и заграничные сувениры. Девушка тем временем вышла замуж и благородно отказалась от этих жалких подачек. П. забыл об этом малозначительном эпизоде своей бурной жизни, а там и умер. Сын его в это время рос под чужой фамилией, с другим отцом (достойнейшим человеком). Но вскоре умер и его приемный отец, а мать тяжело заболела и получила инвалидность первой группы. Над юношей и его матерью нависла угроза нищеты. Как только не крутился этот молодой человек, чтобы обеспечить достойное существование своей матери, каким только черным трудом не занимался с самых ранних лет! Увы, мать вскоре умерла, и благородный юноша остался один на всем белом свете!
Как должен был бы, узнав все это, поступить на месте нашего слабоумного миллионера честный человек? Признав, что всем в своей убогой жизни он обязан П., истратившему на его лечение баснословные суммы, честный человек поделился бы теперь своими шальными миллионами с несчастным юношей. «По меньшей мере все, сдуру истраченное на меня, должно достаться его сыну!» — так должен был рассудить честный человек. Но наши дебилы рассуждают не так! Аргументы бескорыстного юриста, ввязавшегося в это дело исключительно из любви к справедливости и чуть ли не против воли несчастного юноши, нашего миллионера не убедили. Видно, с умом у него и вправду было не все в порядке: этот еле выбравшийся из дурацкой курточки своего американского профессора «новый русский» не мог понять даже того, что не милости у него просит несчастный парень. Что он просит того, на что имеет полное право. Пусть не юридически, пусть даже и не просит — за него хлопочут друзья, — все равно!
Знаете, что делает наш миллионер? Он великодушно посылает бедному юноше пятьдесят долларов!
Вы возмущены, вы оскорблены? Вы не верите? Увы — это факт!
Разумеется, деньги были ему немедленно возвращены, так сказать, брошены обратно в лицо.
К сожалению, юридически здесь нельзя ничего сделать. Лишь одно средство остается в таких ситуациях у несправедливо пострадавших — обращение к общественному мнению!
Наша газета, будучи авангардом гласности и свободы слова, всегда с гордостью предоставляла и будет предоставлять свои страницы жертвам подобных ворюг!»
Коля медленно положил газету на стол и, сжав зубы, обвел взглядом новых гостей, продолжавших, как ни в чем ни бывало, сидеть в рядок у стенки. Генерал Иволгин даже привстал, чтобы успеть остановить паренька, когда тот бросится на них с кулаками. Но Коля постоял, постоял и вдруг просто тихо заплакал.
Не менее стыдно было и остальным. Даже злая, как черт, Елизавета Прокофьевна, взглянув на ревущего в уголке Колю, пожалела на секундочку, что все это затеяла. Смущенно выглядели даже Ипполит и «сын Павлищева». Племянник Лебедева тоже был чем-то недоволен. Только каратист, потупившись, скромно улыбался.
- Где же они такого быдла насобирали — такие статьи писать!.. — возмутился наконец Иван Федорович.
- Не понял! — взвился Ипполит. — Это кого вы быдлом обзываете?!
- Да за такие слова и схлопотать можно! — заерзал обиженный до глубины души каратист. — Фильтруй базар, дед!
- Во-первых — Иван Федорович! И не тыкать мне тут, говнюки! Во-вторых, тебя, сопляк, завтра найдут — ты уж не удивляйся... — Панчин встал и пошел к выходу. — Лиза! Пойдем отсюда! Еще немножко — и я не выдержу! — Елизавета Прокофьевна не пошевелилась.
- Друзья, что вы!.. — тоскливо воскликнул Саша. — Давайте попытаемся друг друга понять! Прошу вас! Черт с ней, с этой статьей, ну ее. Хоть в ней и сплошное вранье. Да что я объясняю, вы же сами это прекрасно знаете. Даже стыдно... Честно говорю: удивлюсь, если это кто-нибудь из вас написал...
- Я о ней только что впервые узнал... — проворчал Ипполит. — Не нужно было этого делать....
- Рано! — кивнул племянник Лебедева. — Позже надо было ее печатать. Хотя я тоже ничего о ней не знал.
- Я знал, но я имею право... я... — забормотал «сын Павлищева».
- Как! Вы сами все это сочинили? — Саша с любопытством посмотрел на Бурдовского. — Да не может этого быть.
- А вам-то какое дело? — проворчал племянник Лебедева.
- Я просто удивился, как ему удалось так самому о себе... и о своей матери... но... Я другого не пойму: если эта статья уже опубликована, чего же вы только что так шумели? Мол — «как не стыдно!», «при посторонних!»...
- Да как они вообще посмели шуметь?! — влез откуда-то возбужденный Лебедев, — Ведь здесь они только по доброте вашей душевной, Александр! И, кстати, еще не поздно их отсюда, того, пинками... Я, как хозяин, готов сию секунду...
- Вот именно! — прогремел из своего угла веранды генерал Иволгин.
- Хватит, Лебедев, хватит... — начал было Саша, но его никто не услышал — кричали уже чуть ли не все.
- Как это «хватит»? Ничего себе «хватит»! — перекричал всех племянник Лебедева. — Нам теперь еще и угрожают! Неужели вы, Александр Сергеевич, считаете нас до такой уже степени дураками, что мы сами не понимаем, что формально ни на что не имеем права? И раз уж мы позволяем себе, тем не менее, требовать, значит, тем бесспорнее наше человеческое право, право здравого смысла, право совести! Ну и что, что это право нигде не записано! Благородный и честный человек всегда остается благородным и честным, ему не нужны для этого писаные законы. Мы и пришли, не боясь, что нас вышвырнут (как вы только-что угрожали), пришли не просить, а требовать, потому, что считаем вас честным и совестливым человеком. Да, мы здесь не как скромные просители, мы гордо и открыто требуем. (Слышите, не просим, а требуем, зарубите себе на носу! Просто честно ответьте: признаете ли вы, что всем в своей жизни обязаны Павлищеву? Если признаете (что очевидно) — второй вопрос: не будет ли справедливо поделиться вашими миллионами с нуждающимся сыном Павлищева? Да или нет? Если да, если у вас осталось хоть немного совести — просто переведите деньги на счет Бурдовского. Без напоминаний. Без благодарности с нашей стороны! Если нет — значит нет, так и скажите. И мы тоже немедленно уйдем. Но в этом случае мы оставляем за собой право сказать, и скажем, при свидетелях, что вы подлый, алчный и бесчестный человек. Вот, собственно, и все. Вопрос задан. Можете теперь нас выгнать. Но помните, что мы все-таки не просим, а требуем!
- Требуем! Требуем, а не просим!.. — подтвердил раскрасневшийся Бурдовский.
- Мне кажется, — помолчав, негромко начал Саша, — что вы, господин Докторенко, во многом правы. И я бы с вами согласился, если бы... если бы... Я не могу вот так сразу сформулировать, но чего-то в ваших словах явно не хватает. Давайте лучше вернемся к нашему делу. Скажите, зачем вы напечатали эту статью? Ведь тут что ни слово, то клевета. Подло такое писать, разве нет?
Вся компания Бурдовского возмущенно зашумела.
- К черту статью! — визгливо стал объяснять Ипполит. — Я уже сказал, что и мне, и вот им, она не нравится! Написал ее он, — Ипполит ткнул в сидевшего рядом с ним спецназовца-каратиста. — Написал безграмотно, пошло, бездарно. Он же военный! И вообще тупица, я ему это прямо в глаза каждый день говорю. Но! Что, разве он не имел права ее написать? Это — плата за свободу слова. Наврал? Оклеветал? Пусть сам и отвечает. А что мы протестовали против присутствия ваших друзей — так ведь тоже имеем на это право! Хотя, конечно, это только лучше, что есть свидетели. Кто бы они ни были, эти ваши свидетели, пусть даже ваши друзья. Если друзья — даже лучше. Так как и они, даже будучи предвзятыми, не смогут ничего возразить на требование Бурдовского! Тут никто не сможет возразить — это же бесспорно, как дважды два!..
- А насчет статьи, Александр Сергеевич, — ввернул каратист, гордо поглядывая на дам, — позвольте не согласиться! Очень даже неплохая статья! Бурдовскому я кое-что прочел, не последний, правда, вариант, но он дал добро. А вообще, я мог печатать и без его согласия. Свобода слова — это свобода слова, тут ничего не попишешь! Я думаю, вы с этим спорить не станете?
- Не стану, но согласитесь, что в вашей статье...
- Грубо, хотите сказать? Так это для большей доходчивости. К тому же, сатира — она и должна быть зубастой, какой от нее иначе прок? Ну, а некоторые неточности, так сказать, преувеличения, согласитесь — это не главное. Главное — достойная и благородная цель, детали вторричны! Опять же, ироничный стиль накладывает свои требования. И, в конце концов, — все сейчас так пишут, согласитесь сами! Ха-ха!
- Но вы же сами себя запутали! — воскликнул Саша. — Вы напечатали статью, как будто были уверены, что я не соглашусь дать денег! Заранее мстили! Но с чего вы это взяли? А если бы я решил дать? Я, кстати, и в самом деле решил дать, вот, при всех могу повторить...
- Гениально! Вот это — благородно! — воскликнул каратист.
- Господи! — ахнула Елизавета Прокофьевна. Банкира — просто передернуло. Все зашумели.
- Да дайте же мне все объяснить! — попросил Саша. — Позвонил, а потом явился ко мне этот ваш, господин Бурдовский, «юрист» — Чебаров... Кстати, ничего общего с тем, как он описан в вашей статье, — засмеялся Саша, повернувшись к каратисту. — Довольно противный, скользкий тип. Я сразу понял, что именно он всю эту кашу и заварил. И вас, Антон, поняв, какой вы простачок, в это дело впутал...
- Вы не имеете права... я... не простачок... это... — взволнованно залепетал Бурдовский.
- Ну, знаете!.. — возмущенно проворчал племянник Лебедева.
- Это оскорбительно! — завизжал Ипполит. — И неправда! И не имеет отношения к делу!
- Виноват, — поднял руки Саша, — пожалуйста, извините. Я подумал было, не лучше ли нам попытаться говорить откровенно — вот и ляпнул. Но воля ваша, как хотите. Я тогда как раз собирался уезжать, и Даниил Кондратьевич любезно согласился мне помочь в этом деле разобраться. Честно скажу, именно из-за Чебарова все это с самого начала показалось мне очень подозрительным. Да не обижайтесь же вы так!.. — испуганно воскликнул Саша, видя, что Бурдовский и его команда опять собираются возмутиться. — Ведь то, что я посчитал все это мошенничеством — к вам лично никак не относится! Я о вас и представления тогда не имел, судил по одному этому Чебарову. И вообще, если бы вы только знали, сколько раз и как меня обманывали с тех пор, как я получил эти деньги!.. Пожалуйста, перестаньте обижаться. Слова вам искренне нельзя сказать — сразу обижаетесь! Во-первых, меня поразило, что существует «сын Павлищева». И что живется ему так плохо, как описал мне Чебаров. Павлищев сделал для меня так много, потому что был другом моего отца. А вы, Келлер, что в статье про моего отца написали? Зачем вы клевещете? Ведь это же все неправда — про финансовые махинации, про избиение подчиненных! Зачем вы так, а? А про Павлищева?! Это совсем уже бесстыдство какое-то! Он у вас и развратник, и прожигатель жизни! А ведь на самом деле это был скромнейший, образованнейший, честнейший человек. Если бы вы только знали, сколь многим из того, чем мы до сих пор продолжаем гордиться, наша страна обязана Николаю Андреевичу Павлищеву! Скольким великим людям он помог... Что же касается меня, его сердечной заботы обо мне, то тут вы, конечно, правильно написали: я действительно был тогда почти полным дебилом и ничего этого не понимал (хотя, кстати, говорить мог!), но ведь теперь-то я могу все это оценить...
- Давайте к делу, — оборвал его Ипполит. — Уже довольно поздно.
- Конечно, конечно, извините, — закивал Саша. — Но потом я подумал: с кем не бывает? Может быть, у него действительно был внебрачный сын? Тут неприятным казалось уже другое: что этот сын с такой легкостью (как попытался припугнуть меня Чебаров) готов — ради денег! — вынести на всеобщее обозрение подробности частной жизни своей матери и своего отца... — Бурдовский с компанией опять начали возмущаться, Саше снова пришлось их успокаивать и извиняться. — Да, да, я сам тут же себя осадил — ведь это были только мои личные чувства, прямо не относящиеся к делу. Тем более, что если я соглашаюсь удовлетворить все эти требования, то не ради сына, которого я и не знаю вовсе, а во имя светлой памяти самого Павлищева — сын тут совершенно ни при чем. Но в своем подозрении, что Антон тут ни при чем, что он просто пешка в руках этого прохвоста Чебарова, я уверился еще сильнее... Да сядьте вы! Что же вы так заводитесь? Ведь это означает только одно! Что Антон — человек простой, беззащитный, доверчивый,, что я действительно должен помочь ему, как сыну Павлищева. Как? Во-первых, освободить его от влияния этого Чебарова, может быть, даже самому с ним подружиться. И во-вторых, выплатить ему сорок тысяч долларов: именно столько, по моим прикидкам, мог за все время истратить на меня Павлищев...
- Как! Всего сорок тысяч! — закричал Ипполит.
- Вы или совсем считать не умеете, или, наоборот, слишком хорошо умеете! А простачком только прикидываетесь! — воскликнул племянник Лебедева.
- Я на сорок тысяч не согласен, — сказал Бурдовский.
- Антон! Соглашайся! — довольно громко зашептал каратист. — Соглашайся пока на это! А там посмотрим!
- Александр! — опять возмутился Ипполит. — Мы же не идиоты! Не пошлые дурачки, как думают все ваши гости! Все эти возмущенные дамы!.. И вот этот изысканный буржуй, — он показал пальцем на Евгения, — о котором я кое-что слышал...
- Ребята! Да вы что? Вы же опять меня не поняли! — взволнованно воскликнул Саша. — Во-первых, в статье явно завышено мое состояние. Ни о каких миллионах речь никогда даже и не шла: вы ошибаетесь раз в восемь или десять. Во-вторых, никаких сотен тысяч на меня в Америке истрачено не было: на мое лечение уходило около десяти тысяч долларов в год, да и то только первые три года. Ну, а то, что Павлищев потратил на меня до этого здесь — несоизмеримо меньше. Так что, если честно говорить, и сорок тысяч — явно завышенная сумма. Но пусть будет сорок. Отдавая долг, я не могу предлагать Антону больше этой суммы, даже если бы я его ужасно любил. Почему? Да именно потому, что я отдаю ему долг, а не подаю милостыню! Неужели вы не способны это понять? Но я надеялся, что потом мы с Антоном подружимся. Потому что он сам не мог организовать всю эту мерзость, все это мошенничество, распространять всю эту ложь о своей покойной матери. А это и в самом деле мошенничество! И я — да успокойтесь вы! сядьте! — могу доказать, что я прав и что все это — просто мошенничество! Да, доказать, что вы так удивляетесь?
Бурдовский с компанией, начавшие было возмущаться, настороженно замолчали и сели.
- Во-первых, я теперь сам вижу, что за человек Бурдовский... Действительно, доверчивый, беззащитный человек. Во-вторых, Даниил Кондратьевич всего какой-то час назад сообщил мне, что он этого прохвоста Чебарова раскусил. Выяснил: Чебаров и в самом деле мошенник. Я отлично понимаю, что меня многие считают слабоумным. И Чебаров, наверняка, слышал, что я легко отдаю деньги. Вот он и решил сыграть на моих чувствах к Павлищеву. Но самое интересное — другое. Антон Бурдовский, оказывается, никакой и не сын Павлищева! Правда, невероятно? Вы уж чего только не натворили, и вдруг — такой неожиданный поворот! Сейчас Даниил Кондратьевич все подробнее расскажет, я сам еще толком в подробности вникнуть не успел. Но в том, что Чебаров мошенник, уже никаких сомнений. Он и бедного Антона, и вас всех, ребята, надул — в самых ваших благородных чувствах.
- Как мошенник?.. Как не сын Павлищева?.. Как это?.. — переполошилась компания Бурдовского.
- Да вот так. Не сын, и все тут. И если б Антон сам об этом знал — тоже оказался бы мошенником. Но я уверен, что и его тут обманули, потому что он такой простой и доверчивый человек — я уже говорил сегодня. Он и в самом деле ничего не понимает. Я сам был в таком же положении перед отъездом в Америку, так же лепетал что-то бессвязное — хочешь выразить и не можешь... Я все это понимаю, и потому об этом прямо говорю, что сам был почти такой же! И, наконец, я все-таки, — несмотря на то, что никакой он не «сын Павлищева» и что все это сплошное жульничество, — я все-таки не меняю своего решения и готов дать ему сорок тысяч, в память Павлищева. Я ведь все равно планировал эту сумму пожертвовать на какой-нибудь интернат для умственно отсталых. Но ведь это по сути одно и то же — на интернат, или Антону. Потому что Антон, если и не сын Павлищева, то уже почти как сын: он ведь сам искренне считал себя сыном Павлищева! Давайте послушаем теперь Даниила Кондратьевича — он расскажет все подробности. Между прочиим, и с матушкой вашей он встречался — и зачем надо было писать в этой чудовищноой статье, что она умерла?..
Саша наконец замолчал. До этого он говорил громко, взволнованно, скороговоркой. Настолько увлеченно, что теперь, постепенно успокаиваясь, кое о чем из сказанного пожалел. Точно, не нужно было вот так прилюдно предлагать Бурдовскому деньги, — получилась именно та «подачка», от которой Антон теперь должен отказаться. «Надо было потом, наедине ему предложить! Ах я лопух! Вот уж и вправду идиот!» И предположение о том, что Бурдовский психически болен, каким был и сам Саша, — тоже вырвалось как-то само собой! А потом еще и это случайное сравнение Антона с интернатом для умственно отсталых!.. Саша пришел в ужас, что так обидел Бурдовского. И исправить все теперь уже было практически невозможно... Саше стало тоскливо и стыдно.
А Даня уже рассказывал про то, что ему удалось разузнать.

Глава 9. Цель оправдывает средства

Начал он с того, что Антон родился через два года после того, как его мать вышла замуж за его отца инженера Бурдовского, а не до этого, как было написано в статье. Келлер засуетился, стал ссылаться на какие-то свои источники информации. Но слушать его никто не стал. Даня продолжал. Довольно непростым, но, как выяснилось, вполне возможным делом было выяснить, могли ли встречаться мать Антона и Павлищев за девять месяцев до его рождения. Оказалось — не могли. Во-первых, в это время Павлищев по официальным документам с места его тогдашней работы был уже около года в длительной заграничной командировке. Во-вторых, Иволгину удалось снять копии с некоторых писем Павлищева кое-каким его знакомым. Даты отправки этих заграничных писем и те события, которые в них описаны, совершенно однозначно подтверждают, что Павлищев в интересующие всех месяцы находился чуть ли не на другом конце света и никак не мог стать отцом Антона (а мать его, это тоже уточнялось, за границей вообще не бывала). Даня предложил всем желающим познакомиться потом с копиями этих писем и остальных документов, провести какие угодно экспертизы и все такое прочее. Он за свои слова ручался головой.
Все зашумели. Бурдовский вдруг встал.
- Если так, то меня и в самом деле обманули. Но это не Чебаров. Это намного раньше. Не хочу экспертиз, ничего не хочу, я верю, я отказываюсь... сорок тысяч не согласен... прощайте... — и он направился к двери.
- Если можете, господин Бурдовский, — вкрадчиво остановил его Даня, — то останьтесь еще минут на пять. Тут еще кое-что интересненькое. Для вас, в частности. Давайте уж до конца разберемся...
Бурдовский подумал, молча вернулся и мрачно уселся на свое место. Его приятели тоже были озадачены и даже испуганы.
- Блин, Антон! — сказал каратист. — А помнишь, я позавчера еще сказал: а вдруг ты никакой и не сын, а? Вот же сглазил!..
Кто-то не выдержал и прыснул, еще кто-то засмеялся. Но тут же опять все затихли.
- В самом деле обидно, господин Келлер, — подхватил Даня. — Ну не мог господин Бурдовский так дотошно проследить жизнь Павлищева за год до своего рождения — что тут поделаешь?! Даже мне это было совсем непросто. А представьте себе, что я не наткнулся бы — случайно! — на эти двадцатилетней давности письма Павлищева из-за границы? Что было бы тогда?..
- Хватит! — раздраженно прервал его Ипполит. — Вы можете добавить что-то по существу? А не заниматься самолюбованием, языком, извините за выражение, трясти?..
- Спокойнее, молодой человек! Вам вредно так нервничать. Вы и вообще, кажется, нездоровы? Очень вам сочувствую. Постараюсь быть кратким. Ваша мать, господин Бурдовский, и в самом деле пользовалась на протяжении ряда лет материальной поддержкой Павлищева. Но вовсе не потому, почему вы подумали. А лишь потому, что в молодости он был влюблен в старшую сестру вашей матери, собирался на ней жениться и женился бы, если бы она трагически не погибла в автокатастрофе — вы, вероятно, знаете эту историю, я не буду о ней подробно распространяться. Отсюда и такая опека Павлищевым вашей матери (кстати, начиная еще чуть ли не с десятилетнего ее возраста), и все эти слухи о ее романе с Павлищевым, чуть ли не об их предстоящем браке. Она вышла замуж по любви, в двадцать лет, за молодого парня, инженера Бурдовского, вашего отца. Могу много рассказать вам о вашем отце, имевшем ряд слабостей, главная из которых — полное отсутствие деловой сметки и умения устроиться в жизни. Он скоро запил и через восемь лет после брака с вашей матерью умер. Здесь вашей матери опять на помощь пришел Павлищев — он помог ей найти хорошую работу, некоторое время помогал деньгами. Более того, как удалось выяснить, вас, еще маленького, он тоже очень полюбил. Ваша мама сказала, что одной из причин особой любви Павлищева к вам она считает ваше... как бы это помягче сказать... состояние в детстве. Вы были очень слабым, косноязычным, внешне недоразвитым ребенком, чуть ли не калекой. А Павлищев, как оказывается, всю жизнь очень болезненно воспринимал обиженных природой детей, всеми силами старался им помочь. Именно то, что он на протяжение долгих лет помогал вам и вас опекал, и породило те слухи, из которых вы, по всей видимости, исходили: что вы являетесь его незаконнорожденным сыном. Ваша матушка, с которой я имел честь познакомиться лично, хоть и знала про все эти слухи, но до сих пор не знает (я тоже не стал ей рассказывать), что и вы, ее сын, в эти слухи поверили. Чувствует она себя очень плохо, еле ходит. От нее вам большой привет, сердечная благодарность за материальную помощь, которую вы отрываете от себя и ей пересылаете, и слезная просьба приехать наконец как-нибудь в Псков, она по вам очень скучает, вы ее не проведывали уже почти год. Хотя бы позвоните, она будет счастлива...
- Да сколько можно! — возмутился племянник Лебедева. — Прекратите эту дешевую мелодраму!
- Это уже просто пошло! — воскликнул Ипполит.
Только Бурдовский сидел молча и неподвижно.
- Да нет, — улыбнулся Даня. — Во-первых, господин Бурдовский может теперь быть уверен, что Павлищев любил его не как сына, а просто так. Знать это уже само по себе полезно. Чтобы больше таких статей не писать... Во-вторых, оказывается, что никакого мошенничества не было: ни со стороны Бурдовского, ни со стороны Чебарова. И я, Саша, соответственно, такого говорить не мог — тут вы меня неправильно поняли. Все были уверены, что Антон — сын Павлищева. Возможно, Чебаров и в самом деле мошенник, но в этом деле он просто рассчитывал получить свой честный процент, не более того. Расчет был очень верный: известно, как легко Саша расстается с деньгами, известно, как благодарно он относится к покойному Павлищеву, известно, как по-рыцарски утрированно воспринимает он понятия «честь» и «долг». Это же, вероятно, можно частично отнести и к господину Бурдовскому: тот тоже под конец завелся и занимался всем этим уже не из-за денег, а из желания добиться правды. А приятели его еще подначивали... Так что можно с уверенностью сказать, что господин Бурдовский во всю эту грязную историю не замешан, и Саша имеет еще большее право предложить ему и свою дружбу, и ту материальную помощь, о которой он упомянул, говоря об интернатах и о Павлищеве...
- Замолчи, Даня, прошу! — испуганно крикнул Саша, но было уже поздно.
- Я сказал, я уже три раза говорил, — раздраженно ответил Бурдовский, — что не хочу этих денег! Я не возьму... заачем... не хочу!.. — и он опять пошел к выходу. Но тут его догнал племянник Лебедева и что-то шепнул. Антон быстро вернулся и, вынув из кармана продолговатый конверт, бросил его на стол: — Вот деньги!.. Вы не смели... не смели!.. Деньги!..
- Двести пятьдесят долларов. Подачка, которую вы передали через Чебарова, — объяснил Докторенко.
- А в статье написано — пятьдесят! — крикнул Коля.
- Антон! Прости меня, пожалуйста! — Саша подошел к Бурдовскому. — Я очень перед тобой виноват. И эти деньги я не как подачку передавал, поверь. Теперь еще сильнее виноват... наговорил только что всякого... — Саша выглядел очень устало, говорил негромко, как-то путаясь. — О том, что это мошенничество... я не должен был так о тебе говорить, я ошибся. Сказал, что ты... такой же, как я, — больной. Но ты не такой же, как я, ты... ты работаешь, ты больную мать содержишь. Я сказал, что ты не имел права писать такого о своей матери, но ты ее любишь, она сама говорит... это не ты... я не знал... Данила мне всего не дорассказал... я виноват. Я осмелился предложить тебе эти сорок тысяч, но опять — как дурак, прилюдно. Я и тут виноват, я должен был сделать это не так. А теперь... все, уже нельзя, потому что ты меня презираешь...
- Да это просто дурдом какой-то! — воскликнула Елизавета Прокофьевна.
- Не то слово! — поддержала ее Вера, но ее уже не услышали. Заговорили одновременно все. Кто-то ругался, кто-то хохотал. Иван Федорович, сдерживая из последних сил свое возмущение, жестами умолял Елизавету Прокофьевну поскорее уйти. Племянник Лебедева перекричал всех:
- Да, Александр! Надо отдать должное вашему умению пользоваться... вашей... (как бы сказать поприличнее?) болезнью, что ли. Дурачком, короче, прикидываться! Так ловко предложили вашу дружбу и деньги, что никакой уважающий себя человек их принять теперь не согласится! Может, вы, конечно, и не прикидываетесь... вам виднее...
- Опа! — закричал вдруг Даня, пересчитав деньги в брошенном на стол конверте. — Тут не двести пятьдесят долларов, а только сто!
- Не важно! Не важно! — замахал на него руками Саша.
- Как это «не важно»! Очень даже важно! — возмутился племянник Лебедева. — Нам оскорбительно это ваше «не важно»! Мыы не прячемся, мы заявляем открыто: да, тут только сто долларов, а не двести пятьдесят, но это ничего не меняет...
- Ничего себе! — восхищенно смотрел на него Даня.
- Не перебивайте меня! Мы не такие дураки, как вы думаете! Всем понятно, что сто долларов и двести пятьдесят — не одно и то же. Но важен принцип! То, что мы их вернули! А что не хватает ста пятидесяти долларов — так это уже детали. Важно, что Антон не принимает вашей подачки. Что он бросает ее вам в лицо. Он от сорока тысяч отказался: вы видели! Эти сто пятьдесят долларов пошли на оплату расходов Чебарову, за междугородние переговоры, и все такое прочее, он предъявил нам счет. Эти сто пятьдесят баксов мы все вместе соберем и вернем. Может, не сразу, но тогда с процентами. Мы надеялись выиграть. Поэтому он и отдал часть этих денег Чебарову... Ну и что, что так не полагается? Цель у нас благородная, а значит, и все средства хороши.
- Как это? Все-все?.. — не поверил Щербицкий
- Я сейчас и в самом деле сойду с ума! — застонала Елизавета Прокофьевна.
- Это как в одной статье, — засмеялся Евгений, — в молодежной газетке прочел. Об одном скромном пареньке из Мытищ, замочившем вдруг старенькую соседку-коммерсантку. Там целая философия подводится. Что он очень бедствовал. Что старушка и так скоро умерла бы. Что украденные деньги он использовал на очень благородные цели. Так прямо и написали: нечего, мол, из себя этаких моралистов строить — благородная цель оправдывает любые средства. Это, мол, и вся великая история СССР доказала...
- Хватит! — закричала Елизавету Прокофьевна, ее уже просто трясло. — Прекратите эту галиматью!.. — она вскочилла и с ненавистью осмотрелась, похоже, уже не различая, где свои, где чужие. Те, кто знали ее получше, вжали головы в плечи.
- Ты, Иван Федорович, иди отсюда к черту! — заорала Елизавета Прокофьевна. — Ишь, руками он теперь размахался! Раньше нужно было меня отсюда утащить, за ухо, силой, тоже мне — глава семьи! Хотя бы дочек поберег! А теперь и без вас дорогу найдем, на целый год стыда хватит... Подождите, я еще Сашеньку дорогого хочу отблагодарить!.. Спасибо, так сказать, за угощение! А я-то расселась: современную молодежь поизучать... Большей грязи я в жизни не видела! Это... это... — у нее даже дыхание перехватило от возмущения. — Неужели их теперь много, вот таких?.. Уйдди, Вера! Не крутитесь вы все возле меня! Отвали, Евгений! Осточертели!.. Так ты, миленький, — опять повернулась она к Саше, — у них еще и прощения просишь? «Виноват, — мол, — что осмелился вам денег предложить»... А ты чего ржешь, оболтус? — накинулась она вдруг на племянника Лебедева. — «Мы, — мол, — отказываемся! Мы требуем, а не просим!» А ведь прекрасно знает, что этот идиот завтра же к ним опять потащится свою дружбу и деньги предлагать! Ведь пойдешь? Да? Да или нет?
- Пойду, — тихо кивнул Саша.
- Слышали! А ведь ты именно на это и рассчитываешь! — опять повернулась она к Докторенко. — Деньги у тебя теперь считай что в кармане лежат, вот ты и выкаблучиваешься!.. Других дураков ищи, а вас я насквозь вижу... всю вашу игру!
- Елизавета Прокофьевна! — воскликнул Саша.
- Пойдемте отсюда, Елизавета Прокофьевна, пора уже, — предложил, улыбаясь, Щербицкий. — И Александра с собой уведем...
Валя, Вика, Вера испуганно стояли в сторонке. Остальные тоже чувствовали себя неуютно. Только Лебедев был в восторге.
- А вы как думали? — ухмыльнулся племянник Лебедева. — Чистенькой хотели остаться? Жизнь — она такая, приходится иногда и в этакое вляпываться...
- Этакое? Но не в такое, как у вас! — злорадно, чуть ли не истерично подхватила Елизавета Прокофьевна. — Оставьте меня в покое! — закричала она тянущему ее за рукав Щербицкому. — Это же конец света, если всерьез пишут, что убить кого-то за деньги — можно, если очень нужно. Понимаете? Не стыдясь пишут! Теперь мне все стало ясно! И вот этот, косноязычный, — она ткнула в удивленного Бурдовского, — зза деньги убьет. Поспорить готова! Он от твоих сорока тысяч, пожалуй, откажется с чистой совестью, мы, мол, гордые, а ночью придет и зарежет, и все деньги заберет. И тоже с чистой совестью. А что, мол, такого?.. Тьфу! Все вывернули наизнанку. Выходят замуж черт знает за кого! И если она перед свадьбой еще девушка — позор, подруги засмеют! А че, все нормально, время такое! Все эти... извините за выражение, сексуальные меньшинства! Этот вот карапуз, — она показала на Колю, — и тот туда же: права сексуальных меньшинств, свобода секса! Тьфу!.. Да еще с таким гордым видом ходят. Все всторону, мы идем! Имеем право, а ты помалкивай! Нам — все, а ты — мразь! Делают вид, что борются за правду. А в их статье? Вранье на вранье! «Требуем, а не просим, и никакой благодарности от нас не услышите, потому что вы сделаете это для очистки своей собственной совести!» Удобная мораль. Только тут неувязочка. Если от тебя никакой благодарности не будет, так ведь и Саша может тебе сказать: не чувствую к Павлищеву никакой благодарности, Павлищев тоже делал добро только для успокоения собственной совести. А ведь ты только на эту его благодарность к Павлищеву и рассчитывал: ведь не у тебя же он взаймы деньги брал, не тебе он должен, на что же ты еще рассчитывать можешь, если не на благодарность? А сам от нее отказываешься? Ненормальные. Сумасшедшие! Тщеславные! Ни во что не верят, ни в бога, ни в черта! И как вы только еще друг друга жрать не начали? Скоро начнете, гарантирую. И если все вот это — не грязь, то я уж не знаю... А этот позорник — у них еще и прощения просить лезет! И сколько же таких гадов вокруг! Чего лыбитесь? Что и я об вас сегодня вымазалась? Да уж перепачкалась, и вправду, что теперь поделаешь!.. А ты у меня еще посмейся, пачкун! — накинулась она вдруг на громко засмеявшегося Ипполита. — Сам гниешь, и других развращаешь. Вот этого мальчишку развратил, — она опять кивнула на Колю, — о тебе толькко и бредит. Философией всякой его пичкаешь, атеизмом. А тебя самого еще пороть по субботам можно! Тьфу!.. Так пойдешь, Саша, к ним? Пойдешь?!
- Пойду.
- Знать тебя после этого не хочу! — Она направилась к выходу, но вдруг опять вернулась. — И к этому... атеисту пойдешь? — ткнула она на ухмыляющегося Ипполита, и вдруг не выдержала и бросилась на него чуть ли не с кулаками. — Да что ж ты ржешь, скотина!
- Елизавета Прокофьевна! Елизавета Прокофьевна! — кинулись все ее успокаивать.
- Мама! — крикнула Вера. — Да не унижайся ты так!
- Не волнуйтесь, Вера, — ответил Ипполит, спокойно глядя на взбешенную Елизавету Прокофьевну. — Ваша мама сейчас сообразит, что умирающих бить нельзя... А насчет моего странного смеха — так я могу объяснить, почему я смеялся... — тут он опять, уже который раз за вечер, тяжело закашлялся.
- Ведь и в самом деле умирает... — проворчала Елизавета Прокофьевна. — В больницу его надо...
- Поеду, скоро поеду, — тихо, хрипло, чуть ли не шепотом ответил Ипполит. — Может, даже и сегодня... Не хочется толькко. Меня ведь оттуда уже не выпустят, я умереть могу через неделю-другую. У меня СПИД, — спокойно объяснил он тем, кто этого еще не знал. — Разрешите я, так сказать, на прощание, пару слов все-таки скажу?
- Да какие еще разговоры!.. — попыталась остановить его Елизавета Прокофьевна.
- Лягу, так ведь и не встану до самой смерти, — улыбнулся Ипполит. — Я вчера подумывал было лечь, чтобы уже ниикогда и не вставать. Но решил отложить до послезавтра, пока еще ноги волочу... чтобы вот с этими сегодня сюда прийти... только очень устал...
Елизавета Прокофьевна села напротив, тревожно всматриваясь в его худое, бледное лицо.
- Спасибо, Елизавета Прокофьевна, — Ипполит улыбнулся. — Я вам кое-что объясню, мне очень нужно... Чуть-чуть поговорим, хорошо? Я, можно сказать, настаиваю... — он опять улыбнулся. — Вы только представьте, что я сегодня в последний раз и за городом, и с людьми, а через пару недель — всё, в крематорий. Это у меня что-то вроде прощания получается: с людьми, с природой. Я хоть и не сентиментальный, а рад, — очень рад! — что все это здесь, за городом, приключилось: хоть на живые деревья, листочки, цветочки всякие посмотрю...
- Да прекрати ты болтать! — все больше пугалась Елизавета Прокофьевна. — Вон — уже озноб... То визжал, пищал, тепеерь — хрипишь, еле дышишь. Ложись, а?
- Да лягу я, никуда не денусь. Неужели вы откажете мне в последнем желании?.. Я ведь давно хотел с вами поговорить, Коля мне о вас рассказывал... Вы очень необычный человек. Я и сам теперь убедился... Знаете, я вас даже немножко любил.
- А я чуть было его и вправду не избила... — смущенно оглянулась Панчина.
- Это Вера вас остановила, я прав? Вот это ведь — Вера? Она такая красивая! Я с первого взгляда угадал, что это она, хотя никогда раньше ее не видел. Хоть на красавицу мне дайте в последний раз в жизни посмотреть, — он как-то натянуто улыбнулся. — Александр, извините ради бога, можно попросить чашечку чаю?.. — он опять закашлялся. — Вы, Елизавета Прокофьевна, приглашали Александра к себе чай пить — может, давайте здесь посидим? Простите, что я раскомандовался... Но я знаю: вы меня извините, вы добрая, Александр тоже... Мы все до смешного добрые люди...
Лебедев и Люба побежали организовывать чай.
- Почему нет? Посидим, — решила вдруг банкирша. — Только говори потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня... Саша! Ты не заслужил, чтобы я у тебя чай пила, но уж так и быть. Хотя я ни у кого прощения не прошу! Ни у кого! Вот еще!.. Впрочем, если я, Саша, тебя сгоряча оскорбила — прости. Если хочешь, конечно. Кто не хочет оставаться, кстати, может идти домой! — сердито повернулась она вдруг к мужу и дочкам. — Я и одна доберусь...
Никто и не думал уходить. Все были счастливы, что Елизавета Прокофьевна успокоилась. Даже банкир пробормотал что-то примирительное: вроде того, не холодно ли ей на веранде? Он даже чуть было не спросил Ипполита, на каком факультете тот учится, но не спросил. Евгений и Щербицкий тоже повеселели, Вика и Валя улыбались. Одна Вера продолжала хмуриться и молча уселась в уголке. Лебедев и Люба накрывали на стол, — чайник, оказывается, был уже горячий. Саша предложил чаю и Бурдовскому с компанией. Они отказались, и хмуро пересели ожидать Ипполита на диван у дальней стенки — опять все в ряд. Саша только пожал плечами.

Глава 10. Приглашение на похороны

Люба подала Ипполиту чай. Тот прикоснулся к чаю губами — и вдруг резко поставил чашку на стол. Удивленно, как-то смущенно осмотрелся. Все замолчали.
Ипполит забормотал что-то про фарфоровые чашки, про Лебедева, который так рад гостям, что предложил им этот роскошный сервиз... Начал говорить еще что-то, но вдруг замолчал.
- Все-таки смутился. Я этого и боялся! — шепнул вдруг Саше Евгений. — А теперь, со зла, ему опять чудить захочеется! И второй серии Елизавета Прокофьевна, пожалуй, не выдержит...
Саша удивленно посмотрел на Евгения.
- Не боитесь его выходок?.. — улыбнулся Евгений. — Я тоже. Даже интересно. Нет? Как наша милая Елизавета Прокофьевна сейчас будет наказана за свою доверчивость!.. — засмеялся он. И вдруг, взглянув на Сашу, осекся: — Вы как-то плохо выглядите...
- Извините, давайте потом поговорим. Что-то мне и в самом деле... нехорошо... Что вы сказали? — он услышал свое имя, Ипполит говорил о нем.
- Не верите? — истерически смеялся Ипполит. — Так и думал. А Александр — сразу поверит, даже не удивится.
- Саша, ты слышал? — изумленно спросила Елизавета Прокофьевна. Все вокруг смеялись, только Лебедев выбежал вперед и суетливо пытался что-то объяснить. — Он сказал, что вот этот тип, твой хозяин... вон тому помогал эту тошнотворную статью писать! Редактировал!
Саша с удивлением посмотрел на Лебедева.
- Что ты молчишь? — даже топнула ногой Елизавета Прокофьевна.
- Помогал? — пробормотал Саша, продолжая рассматривать Лебедева. — А ведь, пожалуй, правда...
- Правда? — быстро повернулась Елизавета Прокофьевна к Лебедеву.
- Было дело! — громко и неожиданно спокойно отрапортовал Лебедев.
- Нет, он еще этим чуть ли и не гордится! — ахнула Панчина.
- Ай, как мне стыдно! — забормотал Лебедев, раскачиваясь и все ниже и ниже наклоняя голову. — Как мне стыдно!..
- Ну, Саша, ты и со швалью связался! Никогда тебе этого не прощу!
- А вот Саша — простит! — улыбнулся Лебедев.
- Я ведь, Елизавета Прокофьевна, не стукач! — выскочил вдруг из своего угла Келлер. — Не заложил друга, когда выясняли, кто это написал. Хотя он и предлагал нас пинком под зад отсюда выставить. А теперь все расскажу! Но стиль править я ему не дал! Он с меня еще десять долларов потребовал! Только за консультацию и за то, что помог пристроить статью в своей вонючей газетенке. Всякие подробности рассказал, про курточку дурацкую — я же всего этого не мог знать! — насчет прожорливости у американского врача, потом еще посоветовал написать «пятьдесят долларов» вместо двухсот пятидесяти, в общем, все вот это — его работа. Но стиль править — я ему не дал!
- Позвольте! — возмутился Лебедев, перекрикивая общий хохот. — Я редактировал только первую половину статьи! Потом он не захотел внести одно мое исправление, и дальше я читать не стал! Все, что в конце — это его убогие художества! Я за эту тягомотину не отвечаю!
- Вот о чем этот паразит переживает! — воскликнула Елизавета Прокофьевна. — Одновременно и статью подправлял, и к Сашше подлизывался! Ну и мразь! Подавись ты своим Пушкиным!!! — она вскочила, чтобы уйти, но вдруг замерла и повернулась к Ипполиту: — Ты что, это специально устроил? Поржать надо мной хотел?
- Ну что вы! — криво улыбнулся Ипполит. — Мне просто очень нравится, как эмоционально вы на все такое реагируете, вот я специально и рассказал. Я знал, как это на вас подействует. На вас одну. Потому что наш Александр его и в самом деле сразу простит. Уже, наверное, простил, нет? — он серьезно посмотрел на Сашу. — Я думаю, и оправдание какое-нибудь уже нашел. Я прав?
Елизавета Прокофьевна только сердито фыркнула. А Ипполит опять негромко, но взволнованно стал говорить о том, как искренне он Елизавету Прокофьевну уважает, как неловко ему, что все сегодняшние скандалы произошли в присутствии ее дочек, что он понимает, какой неординарный поступок — остаться по просьбе какого-то наглого полудохлого мальчишки и выслушивать его разглагольствования, когда видно, насколько это все неприятно ее друзьям и супругу... Он пытался говорить полушутливо, но в сочетании с болезненной бледностью и худобой его речь производила странное впечатление — все внимательно слушали. Упомянув Ивана Федоровича, Ипполит посмотрел на него и вдруг, совершенно ни с того ни с сего, глупо захихикал и сразу же надолго закашлялся.
- Ну хватит, дружок! — Елизавета Прокофьевна потрепала Ипполита по голове и кивнула мужу: пойдем, мол...
Но тут уж и Иван Федорович не утерпел.
- На будущее учти, мальчик, — раздраженно сказал он, — что не тебе и не в таком обществе судить о поведении, достоинствах и недостатках моей жены, обсуждать моих дочерей и меня. Ты даже не чувствуешь, что Елизавета Прокофьевна осталась здесь потому, что ей интересно посмотреть на образчик так называемой современной молодежи. Да и мне... Знаешь, как останавливаются иногда на улице поглазеть на что-нибудь... что-нибудь...
- Экзотическое, — подсказал Евгений.
- Вот-вот! Как на какую-нибудь диковинку. А если ты, парень, ко всему этому еще и не понимаешь, что Елизавета Прокофьевна терпит тебя потому, что жалеет больного и несчастного (если ты не наврал и в самом деле умираешь!) — то тут уж ничем помочь нельзя! И все эти твои грязные эксперименты над ней пачкают только тебя! — банкир даже раскраснелся от возмущения. — Пойдем, Лиза!..
Ипполит смущенно молчал.
- Пойдем, мам!.. Надоело, — Вера тоже поднялась и пошла к выходу.
Елизавета Прокофьевна, косясь на Ипполита, негромко спросила Сашу, не стоит ли оставить паренька переночевать — уж очень плохо он выглядит. Потом вдруг, ни с того ни с сего, стала поправлять прическу Валентине, извинилась перед Щербицким, что заставила его наблюдать всю эту скукотищу...
- Господи, какая глупость... — задумчиво сказал вдруг Ипполит. — Вы и вправду не замечаете, что происходит? Бурдовский защищает свою обиженную, как он считает, Павлищевым мать, в результате — публично ее позорит. Александр от души хочет помочь Антону, предлагает дружбу, деньги, он, наверное, единственный здесь, кто не испытывает отвращения к Бурдовскому, в результате — тот его ненавидит. Вы презираете Бурдовского за его невоспитанность и наглую самоуверенность, в результате — он сам сейчас запрезирает за это же Александра! Когда узнает, что тот передал с Иволгиным денег его больной матери!.. — и Ипполит истерически засмеялся, тут же опять закашлявшись.
- Ну, все? Теперь все сказал? — Елизавета Прокофьевна беспокойно смотрела на него. — Теперь — в постельку. Вон, тебя трясет всего...
- Эй, а вы чего ржете? — закричал вдруг Ипполит на Евгения (тот действительно смеялся). — Чего вы все надо мной ржете?!
- Я? Да так... Хотя... Мне про тебя говорили, что ты уверен в одной вещи: если дать тебе пятнадцать минут эфирного времени в прайм-тайм, то все наконец-то поймут, как надо жить, и побегут за тобой, куда ты укажешь. Есть ведь маленько? Признайся?
- Кто это вам обо мне такое?.. — начал было Ипполит, но вдруг передумал: — Ну да, — он говорил совершенно серьезно. — А что такого?
- Да так, интересно просто...
- Ну всё, поговорили? — Елизавета Прокофьевна осуждающе посмотрела на Евгения. — В самом деле, нам пора!
- Я, Ипполит, вот как понял все, что тут сегодня было, — улыбаясь закончил Евгений. — Ты и твои приятели считаете себя этакими сильными личностями, претендующими на какие-то особые права. И вопрос, чего, собственно, требовать — по сравнению с этим дело уже десятое. Нетт, я не прав?
- Прав? Даже не понимаю, о чем вы... Дальше?
- Дальше? — удивился Евгений. — По-моему, все понятно. Осознание собственной исключительности рано или поздно приводит к идее этакого суперменства. Этакого права силы. Так уже сто раз бывало: отсюда и расизм, и фашизм выползает. А уж какую-нибудь старушку-процентщицу, если понадобится для дела, топориком тюкнуть — вообще плевое дело. Согласен?
- Ну? — Ипполит слушал Евгения как-то рассеянно, казалось, думал о чем-то своем.
- Что ну? Всё.
- Ничего страшного, я на вас не сержусь, — вдруг улыбнулся Ипполит и протянул Евгению руку. Евгений удивился, но потом руку пожал.
- Женя, ну сколько можно? — напомнила Елизавета Прокофьевна. — Пойдемте.
- Да, пора, — озабоченно и чуть ли не испуганно поднялся вдруг Ипполит и как-то странно, удивленно осмотрелся. — Я вас задержал. Я хотел вам все сказать... я думал, что это все... в последний раз... нафантазировал...
Он говорил, перебегая глазами с предмета на предмет, ни к кому конкретно не обращаясь, думая явно о чем-то своем.
- Ну, прощайте! — вдруг резко, будто очнувшись, произнес он и поднял глаза. — Вы думаете, мне легко сказать вам: прощайте? — он горько усмехнулся. И неожиданно, будто разозлившись, что ему так и не удалось сказать то, что он собирался, громко объявил: — Иван Федорович! Вера! Господа! Имею честь пригласить вас ко мне на похороны! — и Ипполит от всей души засмеялся странным, болезненным смехом.
Елизавета Прокофьевна испуганно подошла к нему и схватила за плечо. Ипполит замолчал.
- А знаете, — с его лица медленно ушло жутковатое выражение застывшего смеха, — я ведь и на самом деле приехал сюда для того, чтобы посмотреть на деревья. Вот эти... — он показал на лес за окнами. — Смешно, да? А ведь ничего смешного... — он посмотрел на Елизавету Прокофьевну и опять о чем-то задумался. Потом вдруг начал искать кого-то взглядом, нашел Евгения: — А, вы не ушли! Вы смеялись, что я в телевизор хочу... А знаете, что мне не семнадцать лет: я столько пролежал на этой подушке, и столько просмотрел в этот выключенный телевизор — в свое окно, за которым огромная помойка, и столько продумал... обо всех... что... У мертвых нет возраста. А боитесь вы больше всего нашей искренности, хотя нас и презираете! Вы, Елизавета Прокофьевна, думаете, что я над вами смеялся? Наоборот, похвалить хотел... Коля говорил, что Александр вас ребенком назвал... это хорошо... Да, что-то я еще хотел...
Он закрыл руками лицо и задумался.
- Вспомнил. Когда вы прощались, я вдруг подумал: вот сидят предо мной люди. И больше их никогда уже не будет. Никогда! И эти сосны... Останется только моя помойка под окнами. В смысле, автобаза, не важно... У меня окна прямо на нее выходят... Вот я и подумал: чего ты боишься? Скажи им прямо все, что хочешь!.. Попробуй! Нравится девушка — так скажи ей об этом! К черту все эти условности и приличия! Эх, знали бы вы, сколько мне еще бессонными ночами разных умных мыслей приходило в голову! Например, я понял, что наш мир — большой шутник, буквально, что он над нами постоянно прикалывается (а вы меня тут атеистом обозвали). Прекратите надо мной смеяться!.. — никто смеяться и не думал. — И Колю я не порчу... — закончил он неожиданно, совершенно другим, серьезным тоном, будто вспомнив, что и это тоже хотел сказать.
- Никто над тобой не смеется, успокойся! — Елизавета Прокофьевна, чуть не плача, оглянулась, ища поддержки. — Зачем ты так себя мучаешь! И вообще, — она встрепенулась, — надо заново обследовваться, может ошиблись, диагноз неправильный поставили. Мы тебе врачей хороших найдем!
Ипполит пораженно смотрел на Елизавету Прокофьевну. Он с опаской, медленно-медленно поднял руку, дотронулся до слезинки, которая сползала по ее щеке и как-то по-детски улыбнулся.
- Я... вас... — заговорил он радостно, — вы не знаете, как я вас... мне вот он, Коля, о вас говорил... он от вас тоже бывает в таком восторге... Он отличный парень! Я его не порчу! Я только его одного и оставляю... я всех хотел оставить, всех, — но никого не было... Я хотел... Ох, как же много я хотел! А теперь ничего не хочу. И ничего не хочу хотеть! Пусть без меня теперь разбираются, как все устроено. Да, наш мир — большой шутник! Доведет какое-нибудь существо до вершины эволюции — и ну над ним ржать! Покажет Бога — и тут же его гвоздями к кресту! Как хорошо, что я умираю! Я тоже, пожалуй, в итоге наговорил бы какой-нибудь чуши, так уж устроен мир... Я никого не портил... Я хотел, чтобы всем стало лучше, хотел всем все объяснить... Думал, что четверти часа будет для этого достаточно. А разок попытался... вот с вами, даже не со всеми людьми — и что вышло? Ничего! Вы меня презираете. Значит, никому не нужен. Значит, дурак. Значит — пора! И никаких следов от меня не останется, ничего в жизни сделать не успел, никого ни в чем не убедил... Пожалейте, не смейтесь надо мной теперь, над дурачком! Забудьте, пожалуйста, все забудьте... Если бы не этот СПИД, я бы и сам себя убил...
Он, кажется, еще многое хотел сказать, но не смог: плюхнулся на стул и заплакал, как маленький ребенок.
- Ну, и что теперь с ним делать?.. — Елизавета Прокофьевна подошла к Ипполиту и крепко его обняла; он, вздрагивая, продолжал реветь у нее на груди. — Ну-ну-ну! Ну, хватит плакать, перестань, ты добрый мальчик, тебя Бог простит за все эти твои глупости, хватит, будь мужчиной... А потом тебе еще и стыдно станет за эти слезы...
- У меня там, — вдруг поднял кверху свое заплаканное лицо Ипполит, — братишка и сестры, они маленькие, ничего не понимают... А она — сопьется, погубит их! Вы — святая, вы... сами ребенок, — спасите их! Заберите у этой... она... она... Помогите им, помогите, умоляю!..
- Ваня!!! — крикнула Елизавета Прокофьевна мужу. — Да сделай же ты хоть что-нибудь, наконец! Или я здесь ночевать останусь.
Все молчали. Иван Федорович тоже не сразу нашел, что ответить.
- Значит, так, — сказал он наконец. — Переживаниями тут не поможешь. Первое — покой. Второе — уход и присмотр. Вся остальная помощь — завтра. Главное — немедленно уложить.
- Скоро последняя электричка. Мы едем. Забирать его? Или он остается у вас? — раздраженно спросил Докторенко.
- А может, вы тоже останетесь? — предложил Саша. — Место найдем.
- А что, я бы остался, — сообщил Келлер. — И за ним присматривать надо. Он класный парень, — Келлер почему-то повернулся к банкиру. — Я его уважаю, хотя сам, конечно, и не такой умный...
Панчин молча отвернулся.
- Я буду рад, если он останется. Конечно, это лучше, чем трястись в электричке... — как-то странно бормотал Саша.
- А сам-то ты! Сам-то! — заметила наконец Елизавета Прокофьевна. — Тебе самому лечь нужно! Боже мой, посмотрите на него!..
Елизавета Прокофьевна, придя к Саше и не найдя его умирающим, решила, что он совсем здоров. И зря: все переживания сегодняшнего бурного вечера окончательно вымотали его. Он опять еле стоял на ногах, бледный, с осунувшимся лицом, и смотрел только на Ипполита, машинально продолжая что-то бормотать. Казалось, Саша напряженно ожидает от него еще чего-то.
Он оказался прав. Ипполит вдруг резко встал, быстро обвел взглядом всех присутствующих, как-то криво и неприятно ухмыльнулся — в его взгляде опять промелькнула ненависть. Пошатываясь и больше не поднимая глаз, он побрел к Бурдовскому и племяннику Лебедева, уже стоявшим у выхода: он уезжал с ними.
- Ну вот, этого я и боялся! — воскликнул Саша. — Так и должно было быть!
Ипполит быстро обернулся и с бешеной злобой, опять перейдя на свой противный визг и брызгая слюной, заорал:
— Ты этого и боялся?! «Так и должно было быть»?! А знаешь, кого я здесь ненавижу больше всех?! Тебя! Тебя, душеёб, слащавый дебил, миллионер сраный! Я давно тебя раскусил! Как только о тебе узнал, с тех пор и ненавижу, всеми силами своей души ненавижу! Ты специально довел меня до этой истерики! Я — умирающий! — и вот так позорюсь! Перед вами всеми! Не нужны мне ничьи благодеяния! Ни от кого, ничего не приму! Да я просто убил бы всех вас, если бы остался жить! Убил, слышите?! А то, что я... только что... так это был бред!.. Я вас всех проклинаю! Чтоб вы все сдохли! — и он опять надолго закашлялся.
- Застыдился своих слез! — прошептал Лебедев Панчиной. — «Так и должно было быть!» Ай да Саша! Насквозь людей видит...
Елизавета Прокофьевна на него даже не взглянула. Она стояла, гордо выпрямившись во весь свой немаленький рост, и, чуть наклонив голову, с презрительным любопытством рассматривала окружающих ее людишек. Когда Ипполит кончил, Иван Федорович тоже только пожал плечами. Елизавета Прокофьевна переглянулась с ним, повернулась к Саше: — Ну спасибо, Сашок, за интересный вечер! Небось, доволен? Думаешь: вот и этих втянул, заставил участвовать в своих идиотических забавах, да? Хватит, милый друг дома. Но спасибо, что хоть себя дал наконец раскусить!.. Как он там сказал? Душе... — кто?
- Действительно, Саша, сегодня уже какой-то перебор... — согласился с ней Панчин. — Зная, как мы к тебе относимся... обидно...
Саша понуро стоял и молчал, гости подходили к нему попрощаться (Бурдовский с компанией ушли молча). Валя, Вика... Щербицкий пожал ему руку. Вера... Вера вдруг наклонилась к самому его уху и резко прошептала: — Если ты не прекратишь общаться со всякими вот такими вот ублюдками — я всю оставшуюся жизнь буду тебя ненавидеть! — быстро повернулась и отошла.
- Ваня! — прикрикнула на мужа Панчина. — Ты идешь наконец? — и Иван Федорович, как раз протягивавший Саше руку, испуганно побежал ее догонять — так и не попрощавшись.
Евгений подошел последним.
- Ну как, я оказался прав, а? — он добродушно улыбался. — Помните, насчет того, что он продолжит свои выходки и таки достанет старушку? Жаль только, что и вам попало... — и, помахав рукой, тоже стал спускаться с освещенной веранды в темный сад.
И тут произошло новое (и все — за один единственный вечер!) приключение.
Елизавета Прокофьевна как раз выходила за ворота, когда из темноты вылетел и промчался мимо роскошный белый джип с откинутым верхом. В джипе сидели две девушки с развевающимися на ветру распущенными волосами. И вдруг джип резко, завизжав тормозами, остановился. Недалеко, как раз у ближайшего фонаря. Одна из девушек — та, что была за рулем — встала во весь рост, повернулась и радостно замахала кому-то руками.
- Женька!!! — крикнула она. Саша, узнав голос, вздрогнул. — Как здорово! Вот ты где! А я к тебе в Москве заезжала, и все тебя ищут...
Евгений удивленно застыл на крыльце. Банкирша тоже остановилась, посмотрела на кричавшую девушку, оглянулась, посмотрела на Евгения. Это был тот же любопытный, отстраненный, холодный взгляд, которым она разглядывала «людишек» на веранде.
- Хорошие новости! — крикнула Надя. — Барыгин чуток нажал на Хасана — не бойся, все живы! — и они согласились ббрать по тридцать! Так что за тобой должок, парниша: зря я, что ли, Макара уговаривала? Жду! Сейчас у меня дела, а завтра вечером — заезжай! Отметим! До завтра! — и джип, взревев, умчался.
- Это какая-то сумасшедшая! — крикнул, наконец, ошеломленный Евгений. — Я ничего не понимаю! Какой Хасан? Что по тридцать?.. Кто это такая?
Елизавета Прокофьевна пару секунд молча смотрела на него, наконец резко развернулась и ушла, за ней двинулись все. Через минуту взволнованный Евгений вернулся к Саше на веранду.
- Саша! Может, хоть вы объясните, что это было?
- Не знаю, — Саша стоял покачиваясь и еле говорил.
- Честно?
- Да.
- И я не знаю! — засмеялся Евгений. — Ей-богу! Какой, к черту, Хасан? Что по тридцать? Бред какой-то! Честное слово!.. Что с вами? Эй, эй, держитесь, да держитесь же! — Евгений подхватил и с трудом отволок потерявшего сознание Сашу на кушетку.

Глава 11. Иридий, осьмий
и прочая ерунда

Только на третий день Панчины более-менее остыли. Саша, естественно, во всем считал виноватым себя, но все-таки не ожидал, что Елизавета Прокофьевна на него и в самом деле так серьезно рассердится. Поэтому к концу третьего дня он совсем разнервничался. Были, правда, и другие причины. Вообще Саша себя обычно накручивал двумя способами: либо обвинял в дурацкой доверчивости, либо в чрезмерной подозрительности. В этот раз он стал подозревать, что Панчины считают его причастным к этой загадочной сцене с Надей и Евгением. И Саша всерьез пытался понять, нет ли и в самом деле тут его вины? Или... (но дальше, чем «или» он думать не отваживался). А с этими буквами — Н.К.Б. вместо A.M.D. — так это была только невинная детская шалость. И думать об этом всерьез было нечего. И даже неприлично.
На следующий же день после «безобразного вечера», в котором Саша винил только себя, к нему заглянули утречком Щербицкий и Вика. Якобы просто чтобы узнать, как его здоровье. Поболтали о том, о сем, о каких-то новых Викиных картинках, потом Вика намекнула, что они тут по секрету, из чего Саша и понял, что Панчина всерьез сердится. И, уходя, Сашу заходить к ним они не пригласили!
Уже прощаясь, Щербицкий будто бы вдруг вспомнил:
- Ах, да, чуть не забыл, а что это была за девушка? Ну та — на джипе? Которая Евгению что-то крикнула...
- Надя Барашкова, неужели вы еще не узнали? А кто с ней был — понятия не имею.
- Да нет, это-то я знаю, — смутился Щербицкий. — Я имел в виду: что она кричала? Загадка какая-то!.. И не только для меня, для всех.
- Она говорила о каком-то Хасане, с которым у Евгения какие-то коммерческие дела и которого припугнул Барыгин, — объяснил Саша, — в результате Хасан согласился снизить на что-то цену. Я так понял ее слова.
- Да нет, это и я слышал. Но ведь ничего подобного не может быть! Евгений работает на совершенно другом уровне! При его деньгах-то!.. Просить надежных ребят подстраховать ему, конечно, приходилось... иногда... Я и сам... Но не Барыгина же! Это же вообще урка какой-то! Да и вообще: какой, к черту, Хасан? Да и с ней он не может быть в таких отношениях! Это сейчас — важнее всего. Женька клянется, что ничего не понимает, и я ему верю. Но, может быть, вы что-то знаете? Совершенно случайно?
- Ничего. И уверяю вас, что я во всем этом не участвовал.
- Да что же вы так! Я сегодня вас просто не узнаю. Разве кто-то может предположить, что вы в этом замешаны?.. Да что с вами! Вы все еще переживаете из-за вчерашнего вечера? — и он приятельски похлопал его по плечу: — Ерунда!
- В чем замешан?..
- Очевидно! Она зачем-то пыталась Евгения скомпрометировать. Знакомством с Барыгиным. И с собой...
- А может, она хотела сказать именно то, что говорила? Ну, про этого Хасана... Нет? — смущенно пробормотал Саша.
Щербицкий только усмехнулся и уверенно покачал головой.
- Но ведь в любом случае получается, что Надя и Евгений знакомы! — сказал вдруг Саша, помолчав с минуту.
- Ну и что? Девушка она заметная. Общительная, опять же... И, кстати, если что-то и было, то уже очень давно, может, год назад, может, два. Евгений, кстати, и с Троицким был знаком. Но чтобы она опять с ним, и вот так запанибратски — представить не могу! — и Щербицкий побежаал догонять Вику.
Саша после этого разговора стал еще более мрачным. Он и сам многое подозревал (и даже больше, чем было сказано Щербицким). Но увидеть в этом такую спланированную интригу — все-таки не решался. А теперь еще и убедился, что у него самого что-то пытаются выведать. А значит, возможно, и в самом деле подозревают! И раз все так серьезно, значит, у нее есть какая-то цель. Но какая? Ужас! «И ведь ее не остановишь! Если она на что-то решилась — своего добьется!» Саша ее хорошо знал. «Сумасшедшая!.. Сумасшедшая!..»
Немного отвлекла его от этих грустных мыслей Люба Лебедева. Она пришла к нему с Сонечкой и долго рассказывала что-то веселое. Потом пришла и остальная детвора — Таня и Костя, ее братец с сестренкой, — Костя стал рассказывать, что его отец, когда «толкует Апокалипсис», называет «звездой Полынью» всемирную компьютерную сеть интернет. Саша не верил, решили при первом же удобном случае уточнить у самого Лебедева. Потом Люба сообщила, что Келлер вчера все-таки остался и что, похоже, это надолго — уж слишком горячая дружба вспыхнула между ним и генералом Иволгиным. Вообще, дети Лебедева Саше все больше нравились. Коли целый день не было: он утром уехал в Москву. (Лебедев тоже умчался по каким-то своим делам.) Саша очень ждал Даню. Но тот заскочил только под вечер, и то на десять минут. Саша очень надеялся, что Даня, общаясь с такими осведомленными людьми, как Элла и Эдик Птицын, может лучше других понимать, что за номер отколола вчера Надя. Но Даня, хотя и был настроен очень дружески, куда-то торопился, и Саша так и не решился задать прямой вопрос.
Даня, впрочем, за эти десять минут сам — совершенно без повода — успел упомянуть и о Наде, и о Евгении. Рассказал, что Надя часто бывает в Переделкино у своей подруги Дарьи, чуть ли не живет у нее. А Евгений, насколько знал Даня, с Надей толком и знаком не был. А вот что это за Хасан — Даня, кажется, подозревал... Тут за Даней зашла Элла. Уводя его, она успела сообщить, что Евгений умчался по каким-то таинственным срочным делам в Москву, и что у Панчиных — шум и тарарам. Елизавета Прокофьевна злая, как черт, Вера со всеми переругалась. О Бурдовском Даня даже не вспомнил — то ли от скромности, то ли просто не хотел напоминать о вчерашнем скандале. Саша сам, прощаясь, еще раз поблагодарил Даню за помощь.
Саша был только рад, когда его наконец оставили одного. Он вышел из дому, немного побродил по участку. Потом вышел за ворота и задумчиво остановился. Хотя думать было особо не о чем: вопрос, который его мучил, был не из тех, которые решаются обдумыванием. Решение таких проблем обычно приходит само собой. А Саша — все равно напряженно пытался думать и окончательно себя измучил. Думал он о том, уезжать ему отсюда немедленно, ни с кем не попрощавшись, или остаться? Он понимал, что если останется еще хотя бы на пару дней, то мирок всех этих людей, их отношений, проблем опять затянет его с головой, что он сам станет участвовать в этом сериале. А разве уже не участвует?.. Сдаться? Бежать? Невозможно. Хотя бы потому, что это будет малодушием. Он не имеет права сбежать, даже не попытавшись решить все эти проблемы. И Саша тоскливо вернулся в дом.
Через некоторое время явился новый гость — Келлер. Вошел и с ходу заявил, что немедленно должен рассказать Саше о своей непростой жизни. Выгнать его было невозможно: ни за что не ушел бы.
Судя по тому, что начал он с несчастного детства, это было надолго. Саша слушал. И тут, дойдя только до службы в армии, Келлер вдруг резко замолчал. Задумался о чем-то, решительно сказал: — Эх! — махнул рукой и горестно признался: — Да что все это рассказывать! Можно двумя словами итог всей моей жизни подвести. До того опустился, Александр, что милостыню просил! Вы понимаете? Милостыню просил! И воровал. В общественном транспорте по сумочкам шарил!.. — тут Келлер даже всхлипнул.
- Знаете, — попросил Саша, — давайте как-нибудь в другой раз расскажете, а? Пожалуйста. Тем более, что я как-то не могу в это поверить...
- Да вы просто не представляете, что может делать с человеком бедность! Бутылки собирал! Даже цветные металлы сдавать пытался! Они мне заявляют: «Нам ваша алюминиевая миска не нужна! Минимальный вес — килограмм!» Я разозлился, постоял-постоял, спрашиваю: «Но иридий и осьмий, надеюсь, вы по граммам принимаете?» — «Ой, да! Конечно, конечно!..» — как забегают вокруг меня! Тьфу!..
- А у вас был иридий и осьмий?
- Да какой, на фиг, осьмий! Ох, Саша, как же наивно вы смотрите на жизнь!..
И как-то понемногу Келлер своими рассказами Сашу увлек. Прошло уже несколько часов, а Саша все сидел и слушал его истории. Иногда совершенно неправдоподобные (а то и жуткие), но так искренне преподносимые... С таким, порой, неподдельным смущением рассказываемые, с такими забавными подробностями. Саша не мог сдержаться, начинал смеяться. Под конец — хохотали уже оба, как ненормальные.
- Ох, Келлер, — вытирая слезы, сказал Саша, — и ведь, главное, есть в вас какая-то детская доверчивость! И правдивость! Уже это многого стоит...
- Да ладно, чего там!.. — смущенно махнул рукой Келлер. — И что обидно — толку от этого все равно никакого! Ну поччему, а? Обидно...
- Да бросьте вы! — Саша внимательно посмотрел на Келлера. — А вы не обидитесь, если я вас кое о чем прямо спрошу? Вот вы все это мне рассказываете... А может, проще прямо сказать, к чему все эти исповеди, разговоры?
- К чему? Ну, во-первых, с вами просто очень приятно поговорить: такое простодушие сейчас не часто встречается. И человек, я уже точно знаю, вы хороший... А во-вторых... во-вторых... — он как-то замялся.
- Наверное, хотели денег одолжить? — подсказал Саша — серьезно, просто, даже немного робко.
Келлер испуганно и удивленно взглянул ему в глаза, потупился. А потом — грохнул кулаком об стол.
- Ну, вот этим-то вы человека с последнего панталыку и сбиваете! Нельзя же так! Такое простодушие, такая доверчивость, наивность — даже при коммунизме таких не будет! — и тут же: раз — и человека насквозь видите! Вот теперь я даже и не знаю... Не пойму, как лучше... Конечно, в итоге всего этого я хотел деньжат стрельнуть. Но вы меня об этом спросили так, как будто в этом нет ничего плохого, как будто я так и должен был поступить...
- Да... Вы — так и должны были.
- И вы не обижаетесь?
- На что?
- Знаете, Саша, я остался тут вчера по нескольким причинам. Во-первых, конечно, Лебедев: предложил портвейна с ним выпить... До трех часов сидели. А во-вторых — и это главное, — я хотел с вами пообщаться. Честное слово! Я ведь не такой тупой, каким, возможно, кажусь. Многими серьезными темами интересуюсь... Журналистикой, опять же, пытаюсь... В общем, часа в четыре, засыпая, я даже расплакался — так захотелось все вам объяснить, по душам с вами о жизни поговорить. И именно в этот момент, чувствую, подкрадывается гадская мыслишка: «О! А заодно и деньжат стрельну! Покаюсь во всем — тут и попрошу». И что после этого все мои россказни? Так, туман, подготовка почвы. А главная цель — одолжить долларов сто. Так получается. Ну, и разве не гад я после этого?
- Да это просто совпадение! Две идеи одновременно — так часто бывает. Со мной — так просто постоянно! И я, кстати, из-за этого довольно часто психую: плохое это свойство, — Саша говорил с неподдельным интересом. — Так что вы — как я. А может, и все так? И ничего в этом плохого? С этими двойными мыслями очень трудно бороться! Я знаю, пробовал. Бог знает, откуда они приходят, как появляются. А вот вы из-за этого себя гадом обзываете, считаете, что это низость. И я тоже теперь опять начну переживать! Опять начну этих мыслей бояться. В любом случае — я вам тут не судья. Но все-таки, по-моему, нельзя так вот прямо считать это низостью, а? Да, схитрили, чтобы разжалобить, чтобы деньги полегче было выманить. Но ведь сами же клянетесь, что и вправду хотели со мной о жизни поболтать.
- Ну почему, почему вас после этого считают идиотом — не понимаю! — воскликнул Келлер. — Никто на вашем месте такого как я не пощадил бы. А вы и понять меня умудрились, и не обиделись! Знаете — я сам себя накажу. Не хочу сто долларов. Давайте двадцать, можно рублями. Мне этого на две недели хватит. До этого — за деньгами больше не приду. Хотел Светку побаловать, но не стоит она этого! Ох, Саша, пусть у вас все будет хорошо!
Вошедший Лебедев поморщился, заметив в руках у Келлера деньги. Но Келлер, едва кивнув ему, убежал.
- Да он нормальный мужик! — поймав осуждающую гримасу на лице Лебедева, вступился за Келлера Саша. — Очень жалеет о том, как иногда приходится себя вести...
- Это он только на словах жалеет! Так и я вчера: «Ах, как мне стыдно!» — пустые слова!
- Как? А я думал, вы...
- Саша! Вам одному могу честно все объяснить: все у меня совершенно искренне, но все — перемешано. И слова, и дела, и ложь, и правда, все в кучу. Раскаиваюсь: это хорошее дело, это правда. Но одновременно, это и пустые слова, и ложь, потому что всегда где-то на заднем плане тикает мыслишка, как бы и это раскаяние, эти слезы использовать в корыстных целях. Клянусь, так и бывает. Вы меня поймете. И простите. Никому другому не рассказал бы — только засмеяли бы. А вам вот — говорю.
- И вы туда же! Только Келлер, как мне показалось, чуть поискреннее вас. А вы — совсем уж цинично обо всем этом рассуждаете... И ради бога, не морщитесь так, не прикладывайте руки к сердцу. Лучше сразу выкладывайте, в чем дело. Вы так просто не зайдете...
Лебедев хитренько взглянул на Сашу, но загадочно промолчал.
- Я вас целый день ожидаю, — продолжал Саша. — Хочу кое о чем спросить. Хоть раз в жизни нормально ответьте, а? Вы ведь ко вчерашней истории с этим джипом тоже руку приложили? — Лебедев стал что-то насвистывать, вдруг расчихался, но ничего не отвечал. — Да я же вижу, вижу, что без вас тут не обошлось!
- Ну, позвонил Наде... Сказал ей, кто у меня сейчас в гостях, вот и все.
- Но что, что это за интрига такая?! Вы можете мне объяснить?
- А я-то тут при чем? Это все не я затеял. Да и не интрига это никакая. Бред какой-то...
- Но у вас-то есть какое-то объяснение всему этому? Вы же понимаете, что все это касается меня? Зачем эти попытки скомпрометировать Евгения?
— Глубокоуважаемый Александр Сергеевич! — опять осклабился Лебедев. — Однажды я уже начал все это — именно это!! — вам объяснять. Помните, в Москве, у меня на кухне?.. Вы меня еще оборвали на полуслове.
- Ну ладно! — надолго задумавшись, решился наконец Саша. — Говорите!
- Вера Панчина... — неторопливо начал Лебедев...
- Замолчите!.. — во весь голос закричал Саша. — Больше ни слова! Этого не может быть! Чушь! Вы все это выдумали! Если не вы, то такие же ненормальные. И чтобы я никогда от вас этого больше не слышал!!!
Поздно вечером, уже часов в одиннадцать, явился Коля с целой кучей новостей (он успел побывать у Панчиных). Во первых, Вера закатила своим очередной скандал — на этот раз из-за Даньки. Деталей Коля не понял, но Вера его явно защищала! Во-вторых, Евгению Панчины по-прежнему рады, сам он, как всегда, весел и бодр. Наконец, как совершенно случайно удалось подслушать Коле, банкирша тихо и деликатно выставила вон Эллу Иволгину. Валя, Вика и Вера об этом даже не догадываются.
- Жалко ее, — вздохнул Коля. — И Даньку... Вечно какие-то гадости затевают... Знать я этого всего не хочу! Но Елизавета Прокофьевна зря не выгнала бы. Хотя у Даньки, Александр, есть сердце. Недостатков, конечно, тоже куча, но...
- Может быть, ты к брату и не объективен, — улыбнулся Саша. — Раз уж Елизавета Прокофьевна разбушевалась — значит, думает, что Даня чем-то опасен. Чем он может быть опасен? Очевидно: опять втирается к кое-кому в доверие...
- К кому? — изумился Коля. — К Верке?! Да бросьте!.. — он засмеялся.
Саша молчал.
- Вы стали скептиком! — подумав, заявил Коля. — В том смысле, что ничему не верите, отовсюду ожидаете подвохов... Правильно я это слово — «скептик» — употребил?
- Да вроде правильно...
- О! Еще лучше слово подобрал! — закричал вдруг Коля. — Вы не скептик, вы — ревнивец! Вы чертовски ревнуете Даню к этой вредной девчонке! — и увидев, как Саша насупился и покраснел, окончательно развеселился. Но так же быстро и успокоился: заметил, что Саше его смех неприятен.
Они проболтали о чем-то еще час или даже полтора.
На следующий день Саша на полдня съездил в Москву. Уже часов в пять, собираясь на вокзал, на всякий случай позвонил Ивану Федоровичу, — тот обрадованно предложил Сашу подвезти, тоже как раз выезжал в Переделкино и, похоже, очень хотел о чем-то с ним поговорить.
- Во-первых, извини, если я тебя тогда вечером чем-то обидел! — с ходу начал Панчин, как только Саша уселся рядом с ним на заднем сиденье роскошного лимузина. — Я еще вчера хотел позвонить, но все время Елизавета Прокофьевна рядом крутилась, я не рискнул... Дома — черт те что творится! Скандалы, загадки, я хожу, ничего не понимаю. Но ты тут, по-моему, меньше нас всех виноват, хотя, конечно, именно из-за тебя многое... Начинаешь теперь понимать, что заниматься благотворительностью... приятно, но не очень? Я, конечно, ценю доброту и уважаю Елизавету Прокофьевну, но...
Банкир долго еще продолжал в том же духе — в целом как-то совершенно ни о чем. Чувствовалось, что он просто не может разобраться во всем происходящем, и это его жутко раздражает и угнетает. Наконец он стал говорить более внятно. Порекомендовал Саше некоторое время — пока супруга не остынет — у них не появляться и даже не звонить. Потом сообщил, что проверил кое что в отношении Евгения: выяснилось, что все эти странные Хасаны — явная клевета, полный бред. Но как подействовало! Очевидно, что раскручивается какая-то загадочная интрига против Евгения. Хотят его скомпрометировать. Но зачем? И при чем тут Надя?
- Баба, конечно, крутая! Роскошная девчонка, а? Иногда даже боюсь ее — спать плохо стал. А тачка у нее какая клаассная, видел? В Москве таких больше нет — тысяч сто такая может стоить. Кто это ей? Грешным делом заподозрил Евгения... Тогда все более менее понятно становилось — хочет мужика с соперницей поссорить, и все такое... Черта с два! Могу чем угодно поручиться, что он с ней даже знаком не был! А уж никаких Хасанов, Барыгиных — и подавно! И с такой наглостью кричать ему через всю улицу! Я и не думал, что такие хитрости в наше время еще применяются! И ведь чуть не подействовало! Я Лизе все объяснил, доказал, что к Евгению после такого наезда надо с удвоенным уважением относиться, им назло! Появилась у меня одна идея, в чем же тут дело... Понимаешь... это она мне мстит за то ожерелье! Представляешь? Ведь я же ничего плохого ей не сделал, откуда такая злость? И куда этот Барыгин подевался? Я думал, она уже давно госпожа Барыгина...
В общем, запутали человека. Всю дорогу он говорил один, возмущался, сам отвечал на свои же вопросы... Окончательно убедил Сашу только в том, что лично его он и не думает в чем-нибудь подозревать. Для Саши это было важно. Под конец рассказал о дяде Евгения — важной шишке в министерстве финансов: какой тот ушлый бизнесмен (хотя уже и в летах), с какими крутыми людьми связан, за какие колоссальные сделки отвечает, как любит своего племянника...
Но потом опять начал переживать.
- Все-таки, боюсь я чего-то!.. — признался. — Сам не понимаю чего, а боюсь... Тревожно как-то... Будто в воздухе что-то носится. Знаешь, чайки перед бурей так... Ох, не нравится мне все это!..

Глава 12. На зубок

Мир с Панчиными восстановился только на следующий день. Часов в семь вечера (Саша как раз думал, не пойти ли куда-нибудь прогуляться) на веранду без стука взошла Елизавета Прокофьевна.
- Во-первых, и думать не смей, — начала она, — что я пришла к тебе прощения просить. Сам во всем виноват.
Саша молчал.
- Виноват или нет?
- Настолько же, насколько и вы. Причем ни я, ни вы, ничего плохого не хотели. Я какое-то время считал себя во всем виноватым. А потом подумал-подумал, и понял — зря.
- Так вот ты как! Ну ладно. Во-вторых: ни слова о тех сопляках! Я пришла на десять минут, просто хочу кое-что узнать (а ты, небось, думал еще зачем-то?) Если ты хоть заикнешься о них — больше меня не увидишь!
- Да пожалуйста...
- Вопрос простой: ты Верке писал? Месяца два назад?
- Пи.. Писал...
- Зачем? Что?
- А... А что, я не могу ей написать? — Саша был смущен и испуган. — В чем, собственно, дело?..
- Что ты ей написал? Признавайся!
- Да ничего особенного... У нее и спросите!
- Саша, я тебя предупреждаю: не финти!
- А я и не... финчу! Не знаю, Елизавета Прокофьевна, что вы там напридумывали — ничего такого не было! Я и вообще могу оттказаться об этом говорить. Но чтобы вы убедились — пожалуйста! слушайте! — и он почти дословно вспомнил то странное коротенькое письмо.
- Ну и белиберда! И что этот бред может означать?
- Сам точно не знаю. Знаю, что не написать не мог и что писал от всей души... А уж что вышло...
- Но что-то ты ведь пытался выразить?
- Это трудно объяснить. У меня тогда появлялась надежда... иногда, не часто... на то, что в будущем все будет хорошо. Мне иногда начинало казаться, что я в этом будущем уже не чужой, не иностранец. Все вокруг начинало нравиться, страна казалась нормальной, люди красивыми и веселыми... И одним таким вот солнечным утром я написал ей письмо. Почему ей — не знаю... — Саша помолчал. — Иногда хочется поделитьсся чувствами с другом. И мне, наверное, захотелось, чтобы рядом был друг...
- Влюбился, что ли? — тоже помолчав, спросила Панчина.
- Н-нет. Я... я как сестре писал. Я и подписался: «брат»...
- Правильно... Для отвода глаз.
- Мне очень неприятно разговаривать с вами в таком тоне, Елизавета Прокофьевна.
- Да начхать! Ну-ка, быстро, отвечай правду: врешь ты мне или не врешь?
- Не вру.
- Значит, и в самом деле не влюбился?
- Кажется, в самом деле.
- Ишь ты, «кажется»!
Она помолчала.
- А что такое «рыцарь бедный»?
- Понятия не имею. Это без меня. Шутка какая-то.
- Ну, может быть... — Она вздохнула. — Но как, как она могла тобой заинтересоваться? Сама же тебя называла «уродиком» и «дебилом».
- Это обязательно нужно было мне пересказывать? — обиженно пробормотал Саша.
- Не сердись. Девка самовольная, сумасшедшая, избалованная. Полюбит — так уж поиздевается, душу отведет! Я точнно такая же была. Только, пожалуйста, ты губу не раскатывай! Верить в это не хочу. Никогда она твоей не будет! Так что лучше сразу меры какие-нибудь прими. Слушай, поклянись, что ты не женат на... этой... ну, той.
- Елизавета Прокофьевна, да вы что?! — Саша от изумления чуть не вскочил.
- Но ведь чуть было не женился?
- Чуть было не женился, — потупился Саша.
- Значит, влюблен в нее? И приехал из-за нее?
- Но не потому, почему вы думаете.
- Есть для тебя на свете что-нибудь святое?
- Есть.
- Поклянись, что приехал не для того, чтобы... на той... жениться.
- Да клянусь! Чем хотите!
- Верю. Но имей в виду: Верка тебя не любит. И за тебя она не выйдет, пока я жива! Слышал?
- Слышал, — Саша покраснел и смотрел куда-то под ноги.
- Вот и запомни. Я ведь в тебе сына родного увидела. Всю жизнь сына хотела. А еще — друга и родного брата. Ведь мне и поговорить, посоветоваться всерьез не с кем. Кроме старухи Белоконской, которая от старости уже глупой, как баран, становится. Так. Следующий вопрос. Отвечай просто, да или нет: ты знаешь, зачем она тогда из машины Евгению кричала?
- Честное слово: я тут ни при чем и ничего не знаю!
- Хватит, верю. Теперь и у меня есть кое-какие идеи по этому поводу. Но еще вчера, утром, во всем обвиняла Евгения. Теперь, конечно, вижу, что они правы: очевидно, что над ним почему-то как над дурачком посмеялись. Зачем? Очень все это подозрительно... Но в любом случае, не бывать Вере за ним, это я тебе говорю! Пусть он хороший человек, а так и будет. Я и раньше сомневалась, а теперь — окончательно решила: «Сначала меня похорони, тогда и выдавай за него дочь» — прямо так Ивану Федоровичу сегодня и заявила. Видишь, какие вещи я тебе доверяю, видишь?
- Вижу.
Елизавета Прокофьевна пыталась понять, какое впечатление произвело на Сашу известие о Евгении.
- А о Даниле Иволгине ничего не знаешь? — вдруг спросила она.
- В каком смысле?..
- Знаешь, что он опять с Верой сошелся?
- Нет, — удивился и даже вздрогнул Саша. — Даня опять... общается с Верой? Да быть этого не может!
- Совсем недавно. Тут сестра ему всю зиму дорогу протачивала, как крыса работала.
- Не верю! — подумав, взволнованно повторил Саша. — Я бы об этом первый узнал.
- Думаешь, он примчался бы к тебе радостью поделиться? Наивный ты человек! Все тебя дурят, как... как... Как тебе не стыдно — ему доверять? Неужели ты не понимаешь, что у него на тебя зуб?
- Прекрасно я знаю, что он меня иногда обманывает, — неохотно признался Саша. — И он знает, что я это знаю...
- И все равно ему доверяешь! Чудненько! Впрочем, чего от тебя еще можно ожидать? И я-то чему удивляюсь? Господи! Другого такого не найдешь! Тьфу! А что этот Данька или эта Элка ее с твоей Барашковой свели — знаешь?
- Кого?! — воскликнул Саша.
- Верку.
- Не верю! Не может быть! Зачем? — он даже вскочил.
- И я не верю, хотя есть кое-какие... намеки... Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу раз повторю, что злая! Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Валентина. Но Верка — совсем уже от рук отбилась. Но я тоже не верю! Может быть, потому, что не хочу верить, — добавила она как будто про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг повернулась она к Саше. — Все эти три дня — почему не приходил?
Саша начал было рассказывать, почему, чем занимался... Панчина опять его перебила:
- Нет, ну все тебя дураком считают и обманывают! Говоришь, вчера в Москву ездил? Поспорить готова: на коленках умолял этого подлеца принять от тебя сорок тысяч!
- И не думал. Даже и не видел его. И вообще, он не подлец! Он сам мне позвонил.
И Саша рассказал Панчиной, что Бурдовский поблагодарил его за то, как по-человечески, с пониманием Саша — несмотря на все — к ним отнесся. Сообщил ему, что с Докторенко, который не согласен, что Саша хороший человек, он разругался. От Сашиных денег Антон отказался, но поблагодарил за ту сумму, которую Саша передал его матери. Еще он настоял на том, что лучше будет, если они с этого момента забудут друг о друге. И твердо пообещал в течение полугода вернуть недостающие сто пятьдесят долларов.
Елизавета Прокофьевна только фыркала.
- Чего вы? — усмехнулся Саша. — Разве не приятно такое услышать?
- Да ты разве не видишь, что они все с ума спятили от гордости и тщеславия?
- Да, но все-таки он раскаялся, сам позвонил, с Докторенко разругался. И чем он тщеславнее, тем это большего ему стоило! Нет, ну какой же вы все-таки ребенок, Елизавета Прокофьевна!
- Ты уже откровенно нарываешься!.. Я сейчас просто по морде тебе дам!..
- Ну и дайте! А тому, что он извинился — вы все равно рады! И почему-то стесняетесь в этом признаться. И это у вас во всем.
- Ах так! Да чтобы я тебя даже поблизости никогда не видела! — вскочила рассвирепевшая Елизавета Прокофьевна. — Чтобы и духу твоего у нас никогда не было!
- А через три дня сами придете в гости звать!.. Ну как вам не стыдно? Чего вы так стыдитесь своих лучших чувств? Ведь только сами себя мучаете.
- Все! Теперь умру — а никогда не позову! Имя твое забуду! Всё — уже забыла!!! — и она в ярости бросилась вон.
- Да мне и так уж запрещено к вам приходить! — крикнул Саша ей вслед.
- Что-о? — она так резко затормозила, что чуть не упала. — Кто тебе запретил?
Саша молчал. Он жалел, что проболтался.
- Кто тебе запретил? — опять крикнула Елизавета Прокофьевна. — Отвечай!
- Ну, Вера...
- Когда? Да го-во-ри же!!!
- Недавно. Позвонила. Быстро сказала и трубку бросила.
- Что сказала?
- Да пару слов всего. «Алло! — говорит. — Александр? Вера Панчина вас беспокоит. Если, — говорит, — после всего, что было, вы наберетесь наглости к нам заявиться, поверьте, — говорит, — что я этому радоваться — не буду!» И положила трубку.
Елизавета Прокофьевна чуть ли не минуту думала, что же это может означать. Потом резко подошла к Саше, схватила его за руку и потащила за собой.
- Прямо сейчас! Пошли!!! Вот специально — прямо сейчас, немедленно!
- Но ведь она же...
- Что она? Невинный простофиля! Как будто и не мужик! Ну все, теперь я сама все увижу, своими глазами...
- Да дайте я хоть обуюсь...
- На! Вот твои мерзкие сандалеты! Чего-нибудь поприличнее не мог купить?.. Это она... это она сгоряча, — бормотала Елизавета Прокофьевна, таща Сашу за руку. — Я за тебя заступилась, сказала, что ты дурак, потому что не звонишь и не заходишь... вот она сама и позвонила! Неприлично просто — на третий день звонить и такое говорить!.. Девушке особенно. Нет, всё понятно: самой было досадно, что ты не приходишь и не приходишь. Только она не рассчитала, что вот так — нельзя идиоту говорить. Потому что он все воспримет буквально. Как, собственно, и вышло. Ты чего подслушиваешь? — крикнула она, спохватившись, что проговорилась. — Ей именно такого чудика, как ты, и надо. Давно не веселилась — вот зачем она тебя приглашает! И я рада, ох, рада, что она теперь тебя на зубок подымет! Так тебе и надо! А она умеет, ох, как она умеет!..




© «Новая литературная сеть», info@fdostoevsky.ru
при поддержке компании Web-IT