Текстовая реклама:







Часть первая / ИДИОТ. Роман в четырех частях

Глава 1. Миллионер в кожанке

Холодным ноябрьским утром измученные ночным перелетом пассажиры рейса SU 316 Нью-Йорк-Москва напрасно пытались разглядеть в плотной серой дымке за иллюминаторами приближающуюся землю.
В салоне эконом-класса оказались рядом два молодых человека. Один, лет двадцати пяти, невысокий, коренастый, был довольно бандитского вида: стриженый «под ежик», с серыми маленькими, но цепкими глазами. Широкий приплюснутый нос на скуластом лице, постоянная нагловатая, насмешливая, даже злая улыбка. Мертвенная бледность придавала этому крепышу какой-то измученный вид. Но было в нем и что-то... страстное, что ли, — что-то, не сочетающееся с нахальной улыбкой и с резким, уверенным взглядом. Одет он был в черную кожанку, неброскую, но комфортную. В отличие от соседа, который всю дорогу мучился, то снимая, то, озябнув, опять надевая неудобную легкую куртку странноватого фасона — без рукавов, но с капюшоном.
Это был худощавый, светловолосый паренек, тоже лет двадцати с небольшим. Во взгляде его больших голубых глаз чувствовалось что-то тихое, тяжелое — по одному этому взгляду специалист мог зааподозрить, что у него не все в порядке с головой. Лицо молодого человека было, впрочем, довольно симпатичное. В руках он держал небольшой серый потрепанный рюкзачок. Обут был в нелепые, сильно поношенные ботинки на толстой подошве.
Стриженый долго разглядывал соседа, наконец не выдержал и усмехнувшись спросил:
- Что, бля, зябко?
- Очень, — ответил тот вежливо. — Я забыл, что у нас в самолетах может так дуть. Отвык.
- Э! Америка! — засмеялся стриженый.
И завязался разговор. Белокурый парень с готовностью отвечал на все вопросы. Рассказал, что больше четырех лет не был в России, что в Америке лечился в психиатрической клинике. Стриженый усмехался, а когда на вопрос: «Ну и как, вылечили?» — белокурый отрицательно покачал головой — просто захохотал.
- Бабок, небось, угробил! Лечиться на Западе, лечиться на Западе!..
- Во-во! — ввязался в разговор сидевший рядом бухгалтерского вида тип в измятом, поношенном костюме, здоровяк лет сорока, с красным носом и угреватым лицом. — Вот именно! Только деньги гребут. Высасывают последние российские ресурсы!
- В моем случае ошибаетесь, — интеллигентно возразил американский пациент тихим и примиряющим голосом. — Конечно, я спорить не могу, не знаю, что у вас теперь творится, но мой врач лично мне и дорогу сюда оплатил, и там почти два года я за его счет прожил.
- Что, больше некому, что ли, платить было? — спросил стриженый.
- Да. Человек, который оплачивал мое лечение, Павлищев, два года назад умер. Я писал потом сюда единственному близкому человеку в России, моей дальней родственнице, жене известного бизнесмена — Ивана Федоровича Панчина, не слышали? — но она не ответила. Так вот и лечу.
Оба соседа снова захохотали.
- А в рюкзачке этом, небось, все имущество? — спросил стриженый.
- Точно, — подхватил с довольным видом красноносый, — поспорить готов, что шмоток юноша не накупил.
Белокурый молодой человек и в этом весело признался.
- Ну, внешний вид обманчив, — продолжал «бухгалтер», отсмеявшись (и сам владелец рюкзачка, кстати, начал наконец смеяться, глядя на них, — тут остальные двое уже просто зашлись от смеха). — Рюкзачок этот драный, ботинки дурацкие, но... если к такому рюкзачку да прибавить богатую родственницу, типа жены банкира Панчина, то все заиграет совсем другими красками. Разумеется, если Панчина вам действительно родственница и вы не трындите, извините, конечно...
- Опять угадали! — подхватил белокурый молодой человек. — Ведь действительно почти не родственница. Настолько дальняя, что я и не удивился, когда не ответила.
- Ну, сейчас почта так работает... Гм... Но по крайней мере вы простодушный и искренний молодой человек, это радует! А Панчина знаю, знаю — человек довольно известный. И спонсора вашего покойного — Павлищева — тоже знаю. Николай Андреевич. Действительно, человек был со связями, и деньгами ворочал очень немаленькими...
- Точно, — молодой человек с искренним удивлением посмотрел на «бухгалтера». — Его звали Николай Андреевич...
Стриженый в это время зевал, поглядывал в иллюминатор — с нетерпением ожидал приземления. Он был очень рассеян и чем-то встревожен: слушал и не слушал, усмехался вдруг чему-то...
- Как вас, извините, зовут? — спросил угреватый у парня с рюкзачком.
- Александр Сергеевич Гагарин. Можно просто Саша.
- Гагарин? Александр Сергеевич? Не знаю. Даже не слышал, — ответил, подумав, «бухгалтер». — То есть, я не о фамилии. Фамилия, кстати, не только «космическая», был еще такой дворянский род...
Саша засмеялся:
- К тем Гагариным я, похоже, отношения не имею. А вот космонавту — дальний-дальний родственник. Отец мой тоже, кстати, был летчиком. И жена банкира Панчина, которой я писал, она тоже, оказывается, дальняя родственница космонавта.
- Хо! Космонавтка! Не знал, не знал, — захихикал «бухгалтер».
Усмехнулся и стриженый.
- А что, Сашок, ты небось в Америке и учился заодно? — спросил вдруг он.
- Да... учился... Немного.
- А у меня незаконченное среднее.
- Да ведь и я, так... — чуть ли не извинялся Саша. — Меня из-за болезни в обычную школу не принимали. Так, несколько лет в интернате для ненормальных, ну, там, дома...
- Барыгиных знаете? — быстро спросил стриженый.
- Откуда... Ведь я здесь никого не знаю. Это вы Барыгин?
- Да, я, Барыгин, Макар.
- Макар? Барыгин?!.. — вскинулся «бухгалтер».
- Ну, да, я — грубо перебил его стриженый, который вообще не обращал никакого внимания на угреватого «бухгалтера» — с самого начала беседовал только с Сашей.
- Да... как же это? — выпучил глаза «бухгалтер», у которого лицо стало складываться во что-то благоговейное и подобострастное, даже испуганное. — Сын Семена Макаровича Барыгина, авторитеттнейшего человека, хозяина нескольких рынков, недавно... гм... трагически погибшего... и оставившего два с половиной миллиона баксов? Это только отмытыми...
- А ты откуда узнал, сколько он бабок оставил? — перебил стриженый, даже не глядя на «бухгалтера». — Проныра! — мигнул он на него Саше. — И смотри, как сразу возбудился! А это правда: батя мой помер, а я из Лас-Вегаса через месяц поганым «Аэрофлотом» домой лечу. Ни брат, подлец, ни мать — ни денег, ни уведомления — ничего не прислали! Как собаке! Я в этом Лас-Вегасе чуть не сдох...
- А теперь лимончик отвалился! — всплеснул руками «бухгалтер».
- Ну а тебе-то, козел, чего? — злобно спросил Барыгин. — Ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами передо мной ходи.
- Вверх ногами? Сейчас... — и он стал отстегивать привязной ремень.
- Бля! Да ведь не дам, не дам, хоть пляши, хоть раком стань!
- И не давай! Так мне и надо, не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а перед тобой буду плясать!.. — «бухгалтер» чуть не слюни пускал от умиления.
- Тьфу! — сплюнул стриженый. — Пять недель назад я вот, как и ты, — обратился он к Саше, — с одной сумкой в Лас-Вегас от отца сбежал, к друганам. Там слег, думал сдохну. Горячка, бред. А его тут без меня и замочили, суки. В разборку попал, как пацан. Шальная пуля. Вечная память покойнику, а ведь тоже чуть меня тогда не прикончил! Веришь, Саша? Не слиняй я — точно убил бы, родного сына.
- Вы его чем-нибудь рассердили? — поинтересовался Саша, с любопытством рассматривая миллионера в кожанке. Но хотя с миллионерами и не часто можно встретиться, Сашу удивило и заинтересовало что-то другое. Барыгин тоже охотно болтал с Сашей, похоже, просто хотел выговориться. От тревоги, что ли, или от волнения, лишь бы только о чем-нибудь говорить. Казалось, он до сих пор еще был болен. Что касается «бухгалтера», так тот просто повис над Барыгиным, дыхнуть не смел, ловил каждое его слово.
- Рассердился он за дело... — ответил Барыгин. — Но меня больше всего братец родной достал. Про матушку нечего сказать, совсем уже старенькая... Но вот он что же мне не отбил? Уж догадываюсь!.. Правда, я тогда временами плохо соображал. Пили много. Мобильник потерял. Заболел, опять же. Говорят, телеграмму отправляли. А ее какой-то местный обдолбанный хмырь принял и потерял. Только Конев, Василий Васильич, выручил, емельку прислал общим знакомым. Тоже сука — на брата жаловался. Что тот, мол, втихаря золотые литые ручки на отцовском гробе подменил: они, дескать, неслабых денег стоят. Да ведь его за одно это отцовы друганы прибьют, если я захочу. Да и святотатство это, блядь! Эй ты, пугало гороховое! — обратился он к «бухгалтеру». — Святотатство?
- Святотатство! Ох, святотатство! — поддакнул «бухгалтер».
- Уроют?
- Уроют! Уроют! Сразу уроют!
- Они все думают, что я еще болен, — продолжал рассказывать Саше Барыгин. — А я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, стрельнул деньжат и лечу: опаньки, Семен Семеныч, вот и мы! Он отцу на меня стучал, я знаю. А что я действительно из-за Надьки Барашковой батю довел до белого каления, это правда. Это было. Крыша поехала.
- Из-за Надежды Барашковой? — подобострастно спросил «бухгалтер», что-то соображая.
- И ее, что ли, знаешь? — вылупился на него Барыгин.
- Знаю! — гордо ответил «бухгалтер».
- П...ец! Ты, наверное, какую-нибудь другую Надю Барашкову знаешь! Ну и тварь! Так и знал, что какая-нибудь такая тварь сразу и повиснет! — пожаловался Барыгин Саше.
- Лебедев все знает! — ухмыльнулся «бухгалтер». — Та самая Надя Барашкова, из-за которой ваш отец челюсть вам чуть не сломал. Надежда Кирилловна Барашкова, красавица, фотомодель. Бывшая любовница Афанасия Ивановича Троицкого, богатейшего человека, кстати, партнера банкира Панчина...
- Опа! — действительно удивился наконец Барыгин. — В самом деле знает.
- Все знает! Лебедев все знает! Я с Лихачевым Сашкой два месяца пил, тоже после смерти его папеньки. С такими девочками познакомились! И с Надей Барашковой...
- Что? Она с Лихачевым?.. — злобно вскинулся Барыгин.
- Н-ничего! Н-н-ничего! — спохватился «бухгалтер». — Н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Тут один Троицкий! Он ей в Большом театре собственную ложу снял. Сидит там — неприступная, только с охранниками...
- Так и есть, — мрачно подтвердил Барыгин. — Мне и Залежев говорил. Я тогда, Саша, в какой-то обхезаной курточке шел по Тверской. А она из бутика выходит, в белый «Ламборджини» садится... Меня и заклинило! Встречаю Залежева, тот всю эту модельную тусовку знает, сам вечно прикинутый, лорнет в глазу... А мы у папаши по-простому воспитывались. Это, говорит Залежев, тебе не светит, это, говорит, международный уровень, зовут — Надя Барашкова, живет с Троицким, а Троицкий теперь не знает как от нее отвязаться — жениться хочет на дочке какой-то шишки, боится компромата. Подсказал, что сегодня же могу Надю в Большом театре увидеть, в своей ложе будет сидеть. Сходил на какой-то сраный балет. Всю ночь не спал. Утром папаша посылает меня обналичить десять тысяч баксов и отнести нужным людям. Я на все десять тысяч купил пару сережек. По одному бриллиантику в каждой — величиной с орех. С сережками — к Наде... Входим к ней с Залежевым, я прикинулся, типа тут ни при чем. «От Макара Барыгина, — говорит Залежев, — тебе, Надя, сувенирчик на память». Раскрыла, взглянула, усмехнулась, поблагодарила и ушла. А я стою, трясусь, думаю: «Сейчас умру!» Одет, как жлоб, молчу, на нее глаза пялю — а Залежев весь такой шикарный, волосы до плеч, шейный платок, — сладкий весь такой. Она, наверное, решила, что он сам дарит! Я говорю: «Ты, Залежев, педик, усохни — не то искалечу». Смеется: «Как бы тебя самого сегодня Семен Макарыч не искалечил...»
- Эх! Ух! — «бухгалтер» даже дрожал от возбуждения. — А ведь покойник не то что за десять кусков, за десять баксов на тот свет отправлял, — шепнул он Саше. Саша с любопытством разглядывал Барыгина.
Барыгин продолжал:
- Батя меня, конечно, отделал основательно. «Это только разминка, — говорит, — на ночь зайду потолковать всерьез». Запер, а сам поехал забирать сережки. Та ему в рожу их кинула, говорит: «Подавись, дед, своими серьгами. Они мне теперь в десять раз дороже, раз Макар их так раздобыл!» Ну а я в это время уже в Шереметьево несся. Чудом выбрался, маманя помогла, у Сережки Протушина деньжат стрельнул, виза давно была, на всякий случай... Добрался пьяный до Чикаго, оттуда прямиком в Лас-Вегас. А там уж так ужрался... Одну ночь вообще на улице провалялся, собаки даже обгрызли. Совсем слег.
- Ну, теперь запоет у нас Наденька! — потирая руки, хихикал «бухгалтер». — Какие там, на фиг, сережки! Теперь мы таккие сережки забацаем...
- Если ты, падла, хоть раз про Надю плохо скажешь, я тебя с дерьмом смешаю, — сказал Барыгин, чуть ли не приподымая его с кресла за грудки.
- Все нормально, все нормально, — испуганно бормотал «бухгалтер». — Смотри-ка, прилетели!
Самолет уже катился по взлетно-посадочной полосе.
Хотя Барыгин и говорил, что возвращается внезапно, за таможенным контролем его уже ожидали несколько человек. Они кричали и радостно махали ему мобильными телефонами. Барыгин смотрел на них с торжествующей, даже злобной улыбкой. И вдруг повернулся к Саше.
- Саша, сам не пойму, чем ты мне так понравился. Может, потому, что в такую минуту встретил? Так ведь и этого козла встретил... — он указал на Лебедева. — Приходи ко мне, Сашок. Мы с тебя эти ботинки поганые снимем, приоденем тебя. Дубленку купим. Хочешь фрак с белой жилеткой? И поедем вместе к Наде? Придешь?
- Ох, лови момент, Гагарин! Не упускай свой шанс!.. — завистливо посоветовал Лебедев.
Саша тепло пожал Барыгину руку и улыбнулся:
- С удовольствием приду и очень рад, что вам понравился. Даже, может быть, сегодня приду, если успею. Я вам честно скажу, вы мне и сами очень понравились. Особенно когда про сережки рассказывали. Да и до этого понравились, хотя лицо у вас и мрачное. За одежду и дубленку тоже спасибо. Мне ведь действительно все это скоро понадобится. А денег у меня в настоящий момент почти... нет.
- Деньги будут. Приходи!
- Будут, будут, — подхватил «бухгалтер».
- А девочек ты, Саша, как — очень любишь? Сразу колись!
- Я? Я ведь... Я ведь из-за своей болезни... еще девственник...
- О-о-о! — воскликнул Барыгин. — Совсем ты, Сашок, выходишь юродивый. Таких, как ты, Бог любит!
- Во-во, — подхватил «бухгалтер».
- А ты иди за мной, козел, — сказал Барыгин Лебедеву. Лебедев своего добился.
Колонна дорогих иномарок рванула к Москве. Саша потоптался по лужам, подождал 511-го автобуса. Было сыро и ветрено.

Глава 2. А что у Вас в рюкзачке?

- Да нет, я понял, что на прием к Панчину нужно записываться заранее, но...
Саша стоял на проходной панчинского офиса, пытаясь по телефону объяснить секретарше, кто он и зачем приехал. Охранники с интересом разглядывали такого необычного посетителя.
- Девушка, а вы соедините меня с ним, за десять секунд и выясним: пускать меня, или нет. Переговоры? А заместитель? Тоже вышел? А когда вернется? Ну тогда я перезвоню... Я тут у вас внизу, на входе... Трубку бросила, — удивленно повернулся он к одному из охраннников.
До «перестройки» банкир Панчин работал в аппарате ЦК КПСС. Теперь имел крупные пакеты акций в нескольких солидных компаниях. Считался человеком с большими деньгами и с большими связями. Не скрывал, что считает себя человеком простым, необразованным. Зато умным и ловким человеком он был вне всяких сомнений. И дела у него шли превосходно — с каждым годом все лучше и лучше. Банк Панчина располагался в роскошном особнячке одного из староарбатских переулков. Охранники явно не часто сталкивались здесь с такими людьми: драный рюкзачок, странная куртка.
- Я тут у вас посижу, можно? У Панчина переговоры, а заместитель вышел куда-то. Я к Панчину по личному делу, я его родственник, вы слышали, — он с улыбкой махнул рукой на телефон. — Вот, прямо из Америки и сразу сюда... Как вы думаете, пустят?
Охранники молчали. Один, лет сорока, с усами, не выдержал и спросил:
- А что у вас в рюкзаке? Вы, часом, не торгуете чем-то?
- Так я же говорю: прямо из аэропорта к вам поехал! Вещи там всякие, носки, рубашка... Показать? — Саша с готовностью стал развязывать рюкзачок.
- Не надо, не надо! — испуганно остановил его охранник. Потом, помолчав, не выдержал и опять спросил:
- А... А вы точно... из Америки? — он хотел спросить: «А вы точно родственник Панчина?» — но в последний момент постеснялся.
- Да, прямо из аэропорта. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я родственник Панчина? И не спросили из вежливости.
- Гм... — промычал удивленный охранник.
- Правда родственник, не вру, и вы отвечать за то, что меня пропустите, не будете. А что я в таком задрипанном виде и с рюкзачком — так дела мои сейчас плоховаты...
- Выглядите просто как-то... — охранник опять замолчал.
- Можно покурить? — спросил Саша. — Раз долго ждать...
- Здесь не курят.
- Я не имел в виду прямо здесь. Я бы вышел на улицу. Впрочем, как скажете. В чужой монастырь...
Саша присел в уголке на корточки и о чем-то задумался. Охранники недовольно пошептались.
- Все-таки решайте поскорее свой вопрос, — обратился один из них к Саше. — Здесь у нас не зал ожидания.
Саша опять снял трубку:
- Извините, снова вас беспокою. Иван Федорович не освободился? Да, да. Родственник, — Саша засмеялся. — По какому делу? Да просто познакомиться. Моя фамилия Гагарин, а жена Панчина тоже родственница Юрия Гагарина.
«Так он еще и Гагарин!..» — испуганно переглянулись охранники.
- Сказали ожидать Иволгина, — положив трубку, объяснил Саша. — Это заместитель Панчина?
- Что-то вроде того... Так вы еще и родственник Юрия Гагарина? — подозрительно спросил усатый.
- Я понимаю, что вы думаете, — засмеялся Саша. — Но это правда. Хотя, конечно... Почти что и нет. Впрочем, с натяжкой, конечно, родственник, но до того дальний, что, по-настоящему, и не считается. Я писал Панчиной из Америки, но она мне даже не ответила. Но я все-таки хочу поговорить. А вам все это объясняю, чтобы вы не беспокоились. Примут — хорошо, не примут — тоже, может быть, очень хорошо. Скорее вссего примут: госпожа Панчина, как я слышал, свое родство с космонавтом очень ценит.
Охранники явно сталкивались с таким странным посетителем впервые. Либо, решили они, это какая-то шушера, бродячий продавец, попытается что-то всучить банкиру из своего рюкзачка, или — просто дурачок. И в том и в другом случае могло влететь.
- Слушайте! — предложил вдруг Саша. — А может, ну его, этого Иволгина? Может, вы меня так пропустите?..
- Ждите, пока вам не выпишут пропуск! — рассердился усатый. Саша опять присел в уголке. Потом встал, снял свою странную куртку с капюшоном и остался в довольно приличном, хотя и потертом, джинсовом костюмчике.
«Безобидный дурачок!» — решили тем временем охранники.
- Здесь у вас в комнатах теплее, чем в американских домах зимой, — заметил Саша, усаживаясь опять на прежнее место. — Зато на улицах там теплее, чем у нас. А в домах зимой бывает просто очень холодно.
- Не топят? — спросил усатый, хотя только что решил эти странные беседы прекратить. Почему-то не выдержал.
- Дома устроены иначе, окна. Есть печи, кондишены... как это по-русски? кондиционеры?.. А парового отопления, например, нет.
- Долго в Америке прожили?
- Пять лет. Я там в захолустье, правда, сидел...
- Отвыкли от родины?
- Ну! Удивляюсь, как по-русски говорить не разучился. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и болтаю. Со вчерашнего дня говорить по-русски все время хочется.
- В Москве раньше жили? — как ни сдерживался охранник, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор.
- В Москве? Нет, так, только проездом бывал. И раньше ничего здесь не знал, а теперь столько, слышал, перемен... Вот, опять смертную казнь отменили, я в самолете прочел.
- А там?
- Там есть. Казнят. Мне Шнейдер кассету давал с документальным фильмом.
- Электрический стул? Прямо все так и снято?
- Да.
- Вырываются? Кричат?
- Куда! Человека пристегивают к креслу. К рукам, ногам, голове подключают контакты. Шарах! — и все. Даже дернуться как следует не успеваешь. Приготовления тяжелые. Когда объявляют приговор, ведут к креслу, пристегивают — вот это ужасно! За стеклом какие-то люди сидят, смотрят, чтобы смерть засвидетельствовать.
- Страшноватое зрелище.
- Конечно! Преступник — тот, про которого фильм — крепкий такой мужик. Плакал! Белый, как бумага! Ужас! Я и не думал, чтобы от страха можно было так заплакать. И не ребенку, а человеку, который, наверное, никогда не плакал, сорок пять лет мужику. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой! Сказано: «Не убий», — так за то, что он убил, и его убивать? Неельзя так. Вот я уже с месяц назад это видел, а до сих пор у меня перед глазами. Раз пять снилось.
Саша говорил тихо, но возбужденно. Даже разрумянился немного. Охранник слушал с интересом.
- Хорошо, что смерть безболезненная, мгновенная, — пробормотал он.
- А знаете, — подхватил Саша, — вот вы это заметили, и остальные точно так же замечают. И электрический стул — он именно для этого и изобретен. А мне пришла в голову мысль: а что, если это даже хуже? Подумайте: если, например, пытка, страдания, раны, боль. Это от душевного страдания отвлекает. От одних только ран и мучаешься, пока не умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах. А что вот знаешь точно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком больше не будешь, и что это так и произойдет. Главное, что обязательно произойдет. Все замерли, кто-то выключатель поворачивает, вот эти-то четверть секунды и страшнее всего. Это не моя фантазия, так многие говорили. И я верю. Убивать за убийство большее наказание, чем само преступление. Убийство по приговору ужаснее, чем просто убийство. Тот, кого убивают бандиты, еще надеется, что спасется, до самой последней секунды. Бывало такое: пять пуль в него всадили, а он еще надеется, бежит, зовет на помощь. А тут всю эту последнюю надежду, с которой умирать в десять раз легче, отнимают. Тут приговор. И в том, что никуда уже не сбежишь, весь ужас и заключается, и сильнее этой муки нет на свете. Поставьте солдата в бою напротив пулемета и стреляйте в него, он еще будет надеяться. Но прочтите этому самому солдату приговор — он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человек в состоянии вынести это и не сойти с ума? Зачем такое безобразное, ненужное, напрасное издевательство? Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!
Охранник серьезно слушал.
- Курите, что ли, — сказал он.
Но закурить Саша не успел. Вошел с бумагами в руках стройный красавец-блондин среднего роста, лет двадцати пяти. Охранник догнал его и что-то стал говорить, показывая на Сашу. Это и был тот самый Иволгин. Он с любопытством поглядывал на Сашу, наконец перестал слушать и нетерпеливо подошел.
- Здравствуйте. Иволгин, Даниил Кондратьевич. Вы — Гагарин? — вежливо спросил он, как-то немного слишком улыбнувшись. Взгляд его, несмотря на всю веселость и показную искренность, был — может быть, самую чуточку — слишком внимателен. «Когда он один, совсем по-другому смотрит. И, наверное, никогда не смеется», — подумал почему-то Саша. Он заново наскоро объяснил все, почти в тех же словах, что и секретарше, и еще раньше Барыгину.
Иволгин вдруг что-то вспомнил.
- Так это вы, — спросил он, — примерно с год назад писали, кажется, из Америки, Елизавете Прокофьевне?
Саша кивнул.
- Пойду скажу Ивану Федоровичу, он тоже должен помнить. Он сейчас освободится. Пойдемте в приемную... Выпишите пропуск! — приказал Иволгин охраннику.

Глава 3. Здравствуйте, я Ваша тетя

Иван Федорович Панчин, крепкий, осанистый, лишь немного начинающий седеть мужчина, с любопытством смотрел на входящего Сашу. Саша представился.
- Чем могу служить? — спросил банкир.
- Просто хотел с вами познакомиться. Извините, если побеспокоил, я понимаю, сколько у вас дел... Но я только что из аэропорта... Прилетел из Америки...
Банкир хмыкнул. Подумал, прищурился, оглядел еще раз гостя с ног до головы, быстро указал ему на стул. Иволгин стоял в углу кабинета, у стола, и перекладывал бумаги.
- Вообще у меня мало времени, — сказал банкир. — Но так как у вас, конечно, какое-то дело, то...
- Я так и думал, — перебил Саша. — К вам ведь без дела не приходят. Но я, честно, просто хотел познакомиться.
- Удовольствие, конечно, и для меня большое, но не все же забавы, иногда, знаете, случаются и дела... Да и повод для знакомства, честно говоря...
- Повод и в самом деле слабоватый. Ну и что, что я родственник Гагарина, и ваша жена тоже. Это ведь не повод. Я это прекрасно понимаю. Но это — моя единственная зацепка. Я лет пять в России не был, да и уехал... — он покрутил пальцем у виска. — И тогда никого не знал, а теперь тем более. Просто ищу хороших людей. Даже вот и дело одно серьезное есть, и не знаю, куда с ним сунуться. Еще в Нью-Йорке подумал: «Это почти родственники, начну с них; может быть, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, — если они люди хорошие». А я слышал, что вы люди хорошие.
- Очень благодарен. Значит, прямо из аэропорта ко мне? И... с вещами?
- У меня только маленький рюкзачок с бельем, и больше ничего. В гостиницу я успею и вечером поселиться.
- Но вы все-таки собираетесь жить в гостинице?
- Конечно.
- А я было подумал, что вы уж прямо ко мне.
- Почему нет. Но только если пригласите. А если честно, если и пригласите, не останусь. Не почему-нибудь, а так... Характер такой.
- Вот и славно, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, Александр Сергеевич, чтобы сразу все прояснить: так как мы сейчас договорились, что никакие мы с вами не родственники, — хотя мне, разумеется, было бы очень приятно, — то...
- То вставать и уходить? — приподнялся Саша, довольно весело рассмеявшись. — Честное слово, Иван Федорович, хоть слабоо я разбираюсь в том, как сейчас здесь люди живут, но так я и думал, что у нас так и получится, как получилось. Так, наверное, и надо... Да и тогда мне на письмо не ответили... Всего хорошего, извините за беспокойство.
Улыбка Саши была настолько естественной, без малейшей тени обиды или разочарования, что банкир как-то вдруг по-новому посмотрел на гостя.
- А знаете, Александр, — сказал он вдруг каким-то другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю. Да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца... Подождите, если хотите. Если у вас время есть...
- Совершенно никуда не тороплюсь, — улыбнулся Саша, опять присаживаясь. — Я, честно говоря, как раз и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал. Охранник заподозрил, что я денег попрошу. Но я, честное слово, не поэтому, а только для того, чтобы с людьми сойтись. Вот только, боюсь, я вам помешал...
- Вот что, Александр, — сказал банкир, улыбаясь. — Если вы и в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, приятно будет познакомиться. Только, как можете догадаться, я человек занятой. Сейчас кое-какие бумаги просмотреть надо. Потом у меня две деловые встречи... Так что, получается, хоть я и рад новым знакомствам... хорошим то есть... но... Впрочем, мне кажется, что вы хорошо воспитаны, и потому...
- Не беспокойтесь. Я и сам очень не люблю мешать... К тому же мы такие разные люди на вид... У нас, пожалуй, и не может быть много общих интересов. Но, знаете, я в это, пожалуй, не верю — часто только так кажется, что общих интересов нет... Это от лени — рассортировались разок на глаз, и все, так уже и остаются в разных компаниях... Извините, что я на такие темы...
- А скажите честно: как у вас с деньгами? И чем вы тут планируете заниматься? Извините за прямоту...
- Что вы, естественный интерес. Денег у меня нет и чем заниматься буду, тоже еще не думал. Надо бы, конечно, подумать... Деньги мне одолжил профессор Шнейдер, мой доктор, ну тот, у которого я в Америке лечился. И деньги эти закончились. Несколько долларов осталось. Дело у меня, правда, одно есть, очень нужен совет, но...
- И как вы собирались тут прожить? — перебил банкир.
- На работу какую-нибудь думал устроиться. Трудиться...
- Философ! А что вы умеете делать, профессия есть какая-нибудь? Извините опять...
- Не извиняйтесь. Нет у меня ни талантов, ни особых способностей. Я, можно сказать, инвалид, ничему толком не учился. Что же касается денег, то мне кажется...
Банкир опять перебил и опять стал расспрашивать. Саша еще раз все о себе рассказал. Панчин знал покойного Павлищева. Саша и сам не мог объяснить, почему Павлищев интересовался его судьбой. Может быть, просто по старой дружбе с покойным отцом Саши? Родители Саши умерли, когда он был еще маленьким. Детство прошло в больницах, в интернате, в каких-то маленьких городках, то ли у родственников родителей, то ли у родственников Павлищева. В школы он ходить не мог, некоторые родственники, впрочем, неплохо учили его дома. Вообще Саша, хотя все и помнил, довольно слабо понимал, что с ним тогда происходило. Из-за частых и сильных припадков он стал буквально олигофреном (Саша так и сказал — «олигофреном»). Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Нью-Йорке с профессором Шнейдером, американцем, который занимается именно этими болезнями в Америке в собственной клинике в Колорадо. Умственно отсталых там лечат, обучают, стараются духовно развить. Павлищев отправил Сашу в Америку около пяти лет назад, а сам два года назад внезапно умер. Шнейдер содержал и долечивал Сашу еще года два. Вылечить его так и не удалось, но улучшение произошло колоссальное. Наконец, по просьбе Саши и еще по одной причине, Шнейдер отправил его обратно в Россию.
Панчин очень удивился.
- И у вас в России никого, совсем никого? — спросил он.
- Абсолютно. Правда, Шнейдеру пришел один факс...
- По крайней мере, — перебил Панчин, не расслышав, — вы чему-нибудь научились, ну хотя бы языку, и ваша болезнь не помешает вам, например, работать в каком-нибудь офисе?
- Думаю, не помешает. Да и самому хочется посмотреть, что я могу. Учился я хотя и по особой системе Шнейдера, но очень старательно. Очень много книг прочел. И с компьютером неплохо освоился. На уровне пользователя, правда...
- С компьютером? Текст всякий набирать, и все такое? Или посерьезнее?
- И программировать немножко научился...
- Прекрасно.
- Тут у меня, пожалуй, даже талант. Просто обожаю некоторые симпатичные вещицы делать. Например, скринсэйверы, движущиеся заставки для десктопов... Ну в общем, чтобы на экране компьютера не просто фон был, а что-то движущееся. Давайте, я на вашей машине роскошную заставку прямо сейчас сооружу, — оживился Саша. — У меня и дискетка с кое-какими заготовками при себе, — полез он в карман.
- Ну попробуйте. Как пионер: «Всегда готов!» Вы довольно забавный человек.
- Спасибо, — улыбнулся Саша, подходя к компьютеру Панчина. — Двадцатидюймовый монитор. Ого, и процессор ничего себе! — удивился он, пощелкав клавиатурой. — В Америке в обычных офисах таких мощных ммашин не держат, прямо графическая станция...
И Саша уткнулся в компьютер.
- Что это? — удивился Панчин, когда Иволгин вдруг молча вынул из портфеля и подал ему раскрытый журнал. — Надя Барашкова! Ох, хороша... Фотомодель, одно слово... Откуда?
- Подарила. Я к ней сегодня заскочил с днем рождения поздравить...
- А ты тоже фотографию подари! Свою! — засмеялся Панчин. — Она у тебя фотографию на память еще не просила?
- Нет, еще не просила, — всерьез ответил Иволгин. — И, может быть, никогда и не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вас она тоже приглашала...
- Помню, помню. Конечно. Обязательно приду. Еще бы, день рождения, двадцать четыре года! Гм... А знаешь, Даня, я уж, так и быть, один секрет тебе открою. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня вечером... что-то важное тебе скажет! Приготовься.
- Это точно? — Иволгин даже побледнел.
- Позавчера пообещала. Только тебе просила пока не говорить, — банкир рассматривал Иволгина. Его смущение ему очень не понравилось.
- Иван Федорович! Ведь она сказала, что решать буду я! Последнее слово оставила за мной...
- Так разве ты?.. Разве ты?.. — испугался вдруг банкир.
- Я ничего.
- Так какого черта? Данька, ты что?..
- Нет, я не отказываюсь. Я не так выразился...
- Еще бы ты-то отказывался! Тут дело уже не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которой примешь ее решение... Что у тебя дома делается?
- Да что дома? Дома все в порядке. Отец, конечно, дурачится. Но он совсем уже... того. Если бы не мать, отправил бы в дом престарелых. Мать, конечно, плачет, сестра злится. Но я им прямо сказал наконец, что отношения с Надей — мое личное дело. И придется им меня... слушаться. Сестре по крайней мере все это отчеканил, при матери.
- Я, Даня, их все-таки не понимаю, — задумчиво сказал Панчин. — Нина Александровна, когда мы с ней встречались, помнишь? — стонет, охает. «Чего вы?» — спрашиваю. Шлюха, говорит. Какая, к черту, шлюха, позвольте спросить? Кто в чем может Надьку упрекнуть? Что она с Троицким жила? Ну и что! «Вы, — говорит, — не пустите же ее к своим дочеррям?» Ну? Во дает! Ай да Нина Александровна! То есть как этого не понимать, как этого не понимать...
- Своего положения? — подсказал Даня. — Она понимает. Вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, ей тогда же намылил шею, чтобы в чужие дела не совалась. Но до сих пор все у нас только и держится, что на неопределенности. А сегодня, если все решится, ох, скандал будет...
Саша слышал весь этот разговор, сидя за компьютером. Он закончил, подошел к столу и посмотрел на фотографию в журнале.
- Вот это и есть Надя Барашкова? — спросил он. — Да, красавица!..
Это была действительно необыкновенной красоты девушка. Фотограф, явно профессионал, подчеркнул лучшие черты: темные, глубокие глаза, высокий лоб, чувственный рот. Высокомерное и в то же время страстное выражение лица. Чуть худощавая, бледная...
Даня и Панчин с изумлением посмотрели на Сашу.
- Как! Вы уже и Надю Барашкову знаете? — спросил банкир.
- Да. Всего только три часа в России, а уже такую красавицу знаю, — улыбнулся Саша и рассказал про свою встречу с Барыгиным, про его похождения.
- Вот еще новости, — опять затревожился Панчин. Он смотрел на Даню.
- Чушь. Братва гуляет, — пробормотал Даня. — Я про него что-то уже слышал.
- И я слышал, — подхватил Панчин. — Тогда же, после истории с сережками, Надя сама все рассказала. Но ситуация-то изменилась. Миллион долларов и... страсть. Пошлая, может быть, страсть, но все-таки страсть. А известно, на что эти братки способны. Да еще когда загуляют...
- Что, миллиона боитесь? — осклабился Даня.
- А ты нет?
- Как вам показалось, Александр Сергеевич, — обратился вдруг Даня к Саше, — это у него серьезно, или так, дурь? Ваше личное мнение?
- Ох, не знаю... — ответил Саша. — Мне показалось, что в нем много... страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что опять сляжет, особенно если закутит.
- Он еще до того, как сляжет, успеет начудить, — усмехнулся Даня.
- Пожалуй... И тогда все уже от нее будет зависеть, — сказал Панчин.
- Ох, а у нее ведь, вы знаете, какие закидоны бывают...
- Ну какие? Какие? — вскинулся Панчин. — Послушай, Даня, ты, пожалуйста, сегодня с ней не спорь, постарайся... одним словом, понравиться... Ну что ты кривишься-то? Ты, Данила Кондратьич, понимаешь, кстати, из-за чего мы с Троицким хлопочем? Мне, считай, все это по барабану — ничего не теряю, ничего не приобретаю. Троицкий все для себя однозначно решил — значит, добьется. Остаешься ты. Я тебе, ты знаешь, только хорошего желаю. Или ты мне не доверяешь? К тому же ты — человек умный. И я на тебя понадеялся... а это в настоящем случае, это... это...
- Это главное, — договорил Даня, скорчив мерзенькую улыбку. Он смотрел прямо в глаза банкиру.
Панчин вспылил.
- Ну да, ум главное! Странный ты человек, Данила! Ты как будто даже обрадовался этому бандиту: «Вот все само и решилось!» А обмозговать все толком не хочешь. Надо все понять и... и поступить с обеих сторон честно и прямо. А нет — предупредить заранее, чтобы других в неловкое положение не ставить. Да и времени у тебя хватало подумать. И даже сейчас еще остается время, пусть всего несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь? Если не хочешь, просто скажи, и голову не морочь. Никто вас, Данила Кондратьич, не заставляет.
- Хочу, — негромко, но твердо сказал Даня, потупился и замолчал.
Панчин был удовлетворен. Он погорячился, но, похоже, теперь раскаивался. Вдруг он заметил Сашу и, казалось, немного испугался: ведь тот все слышал. Но сразу же и успокоился — от одного Сашиного вида.
- Ого! — воскликнул он, подходя к монитору. — Прямо трехмерная графика! И со вкусом сделано! Посмотри-ка, Даня, каков талант!
На огромном темном мониторе осыпались сверху золотым дождем объемные старославянские буквы. Некоторые из них вспыхивали алым цветом, растворялись, начинали пульсировать, на миг замирали на месте. И каким-то непостижимым образом глаз вдруг выделял из этого полного беспорядка постоянно разрушающуюся и тут же восстанавливающуюся фразу: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».
Саша старательно и многословно принялся объяснять тонкости своей работы, что-то про шрифты, про объем оперативной памяти, про то, что за странная фраза такая (оказалось — просто из какой-то старинной русской летописи, репродукция которой попалась Саше на глаза в Америке).
- Мастер! — смеялся Панчин. — А, Даня?
- Удивительно, — неискренне сказал Даня. — Можно сказать, профессионал.
- Смейся, смейся, а неплохую работу Александр всегда сможет найти. Для начала, Саша, украсите все мониторы в нашем офисе. Логотип, там, все такое, хорошо? Долларов сто в месяц сразу будете получать. Ох, уже половина первого, — взглянул он на часы. — Я бегу. Значит так... — Панчин задумался. — И переночевать вам негде?.. Нет, в гостинницу — это не дело... — он вдруг покосился на Даню.
Даня поймал его взгляд и смущенно пробормотал:
- Можно у нас переночевать...
- Гениально! — обрадовался Панчин. И, заметив удивление Саши, честно признался, что просто опасается, как бы Саша в таком огромном городе, как Москва, не угодил в какую-нибудь историю. При его характере-то... Нина Александровна, мама, и Элла, сестра Дани, могли, по его мнению, на первых порах о Саше отлично позаботиться.
- Да, и еще вот... — банкир достал кошелек и «одолжил» Саше новенькую пятидесятидолларовую купюру. — Отдадите, когда сможете. Если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь — вернете. Видите, я с вами тоже по-простому.
- Спасибо, Иван Федорович! О таком добром отношении я и мечтать не мог. Я ведь и в самом деле не знал, где поселиться. Меня, правда, Барыгин к себе звал...
- Барыгин? Ну нет, я бы вам по-отечески или, если больше нравится, дружески посоветовал — забудьте о нем навсегда. Тогда уж, — засмеялся Панчин, — лучше сразу к этому Хер... Хер... Как этоого вашего соседа?.. — повернулся он к Дане. — Херащенко! Терпеть его не могу. Кошмарный тип...
- Он, оказывается, Надю откуда-то знает! — сообщил Даня.
- Что? — удивился Панчин. — Врет, небось... Так, всё. Я опаздываю.
- Извините, Иван Федорович, — начал было Саша, — у меня еще одно небольшое дело. Я получил факс...
- Извините, — перебил Панчин, — ни минуты больше нет. Я позвоню жене: если она захочет с вами прямо сейчас увидеться (я постараюсь ее уговорить), то советую воспользоваться случаем и понравиться. Ее доброе отношение очень может вам пригодиться. Если не захочет, что ж, как-нибудь в другой раз. А ты, Даня, взгляни-ка пока на этот договор, мы вчера с Федосеевым составляли. Вот здесь проверь...
Банкир вышел, и Саша так и не успел рассказать ему о своем деле: хотя это была уже чуть ли не четвертая попытка. Даня закурил, угостил и Сашу. Саша молча, чтобы не мешать Дане работать, рассматривал кабинет, опять взял в руки журнал с портретом Нади.
— Вам она нравится? — вдруг резко спросил Даня.
- Удивительное лицо! И я уверен, что у нее судьба необыкновенная. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, да? Глаза выдают. Гордое лицо, ужасно гордое. Не знаю только, добрая ли она? Если бы была добрая!
- А женились бы вы на такой женщине?
- Я ни на ком не могу жениться... по состоянию здоровья, — сказал Саша.
- А Барыгин — женился бы? Как вы думаете?
- Запросто. Хоть завтра. Женился бы, а через неделю, пожалуй, и пристрелил бы.
Даня вздрогнул так, что Саша замер с открытым ртом.
- Что это вы? — спросил он наконец.
Но тут в комнату заглянул Панчин: — Быстренько! Елизавета Прокофьевна ожидает. И я опаздываю!..

Глава 4. Совращение малолетних

Женился Панчин очень давно, еще будучи секретарем комсомольской организации захолустного завода. Женился на сверстнице, не слишком красивой, не слишком образованной. О своем раннем браке Иван Федорович никогда не жалел и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся, что даже любил. Банкирша была дальней-дальней родственницей космонавта Гагарина и в глубине души очень этим гордилась. Всю свою долгую семейную жизнь супруги Панчины прожили вполне мирно. Несколько подруг молодости банкирши — тоже, как и она, «лимитчиц» — стали со временем очень знатными дамами. При богатстве и деловой хватке своего супруга она и сама давно освоилась в московском «высшем свете».
А тут и дочери подросли — Валентина, Виктория и Вера. Старшей, Валентине, уже стукнуло двадцать пять, средней был двадцать один год, а младшей, Вере, только что исполнилось семнадцать. Все три были родственницами Гагарина, с приданым, с папой — преуспевающим и известным человеком, и, наконец, все три были красавицы. В общем — чудо, а не невесты.
Замуж, правда, не торопились. И домоседками были ужасными. Читали слишком много. Поесть любили (и совершенно этого не стеснялись). Панчина косилась на них, но и сама — в половине первого! — обычно вместе с дочками плотно завтракала. Такая сложилась домашняя традиция. Кофе барышни пили раньше, часов в десять, в постелях. А в половине первого — накрывался стол, и к этому семейному «второму завтраку» (чай, кофе, сыр, мед, свежие булочки, особые оладушки, горячий бульон, котлеты...) частенько подъезжал, если позволяло время, и Панчин. Но сегодня он решил общения с семьей избежать.
Еще вчера по ряду признаков почувствовал, что намечается серьезное выяснение отношений. Будучи довольно опытным и хитрым мужем и отцом — немедленно принял контрмеры. А именно: решил нейтрализовать супругу при помощи Саши.
Проблема, собственно, состояла в следующем. На старшую дочку Панчина Валентину положил глаз его старинный приятель и деловой партнер, колоссально богатый и влиятельный человек Афанасий Иванович Троицкий. И Валя неожиданно этим как-то даже — вроде бы! — заинтересовалась... Панчин о таком удачном браке и не мечтал — был просто счастлив (хотя ничего определенного пока еще даже сказано не было). А вот Елизавета Прокофьевна иногда начинала вдруг психовать. Дело было, как нетрудно догадаться, в той самой Наде Барашковой.
История эта довольно сложная. Началась она давно, лет пятнадцать назад. Троицкий, — уже тогда важная шишка, — в одном из крошечных, глухих поселков, куда занесла его непростая чиновничья судьба, увидел восьмилетнюю оборванную, грязную девочку. Она оказалась сиротой, приемные родители сильно пили. Троицкий позвонил куда-то, их быстренько лишили родительских прав; в один из следующих приездов Троицкий увез Наденьку Барашкову в соседний городишко, подыскал приличных опекунов и исчез лет на пять. Оказавшись в этом городишке вновь, Афанасий Иванович навестил Надю и вдруг понял, как она ему нравится. Совратить тринадцатилетнюю Троицкий как-то не решился, мучился целый год или даже полтора. За это время перевез Надю поближе к себе, поселил в строго охраняемом ведомственном коттедже, нанял для нее гувернанток, заставил изучать английский. Но сам в этом доме не появлялся. А потом однажды ее перевезли в другой дом, в Отрадном. Невзрачный снаружи, но невообразимо шикарный внутри, дом принадлежал лично Афанасию Ивановичу. Туда Троицкий через несколько дней приехал и сам, с букетом и корзиной импортных фруктов. С тех пор он как-то особенно полюбил Отрадное, регулярно заезжал туда, несколько раз тайком от всех вывозил Надю на какие-то зарубежные курорты. Так продолжалось довольно долго. Со временем, правда, страсть Троицкого поутихла. Надя заметила перемены в поведении Афанасия Ивановича, что-то заподозрила и скоро узнала, что он собирается жениться на дочери известного политика. Действительно ли он собирался жениться, но, испугавшись шантажа Нади, свадьбу расстроил, или же на самом деле свадьба только смутно маячила в отдаленном будущем и разладилась как-то сама собой — никто так и не узнал. Но Надя опять поразила его.
Когда она вдруг неожиданно заявилась прямо в офис Афанасия Ивановича, он собирался чуть ли не наорать на нее, но вдруг увидел, что перед ним уже совсем другая женщина. Не просто девочка для развлечений. Оказалось, что Надя необыкновенно много знает и понимает, — Троицкий только удивлялся, откуда такой жизненный опыт. Она даже юридически оказалась довольно подкованной! Но что важнее, прекрасно представляла, кому именно и насколько сильно Троицкий не хочет показаться развратником. Перед ним оказалась вдруг не прежняя романтичная «школьница», не вчерашняя нимфетка, а совершенно новое существо: Надя со смехом описала свои нынешние чувства к Афанасию Ивановичу. Прямо сообщила, что свадьбы не допустит. Что отговаривать ее бесполезно, потому что причин, по которым она это делает, не существует — она просто этого хочет, а значит, и сделает. Единственный аргумент, который она привела (а сколько их было на самом деле, не знал никто), состоял в том, что она очень хочет теперь просто поиздеваться над Троицким. Пока новая Надя Барашкова со смехом все это излагала, Афанасий Иванович понял, что предстоит изрядно поломать голову. Он думал несколько дней и принял решение.
Троицкому было уже около пятидесяти. Он считался человеком степенным, солидным. Себя, свой покой и комфорт любил и ценил больше всего на свете. С одной стороны, Троицкий понял, что Надя не шутит, на все готова, ничем не дорожит и ничего взамен не захочет. Разумеется, воспользовавшись кое-какими связями, Троицкий мог устранить всю эту проблему кардинально — раз и навсегда. С другой стороны, было очевидно, что Надя на самом-то деле толком ничего опасного сделать и не может... Но что-то в ее поведении Троицкого насторожило всерьез. Надя совершенно не дорожила собой и могла совершить что-нибудь совсем уж безумное (застрелить Троицкого прямо в ЗАГСе, например). И не столько опасность пострадать пугала Троицкого, сколько окрепшая с годами нелюбовь ко всякого рода скандальным ситуациям. В общем, Троицкий сказал Наде, что уступает ей, что свадьбы не будет.
Сыграли свою роль и перемены в Наде. Прежняя Надя была просто очень хорошенькой девочкой. А теперь... Странный, невозможный прежде взгляд... Троицкий почувствовал новый всплеск интереса. Еще недавно он подумывал, как ее куда-нибудь подальше сплавить. И вдруг опять безумно ее захотел. Но теперь для этого нужно было уже постараться. И очень сильно постараться! Это, пожалуй, было даже интересно. Афанасий Иванович поселил Надю в шикарной квартире в центре Москвы, подарил ей дорогую машину...
С тех пор прошло еще несколько лет. Положение Афанасия Ивановича было неутешительным: струсив раз, он уже никак не мог решиться. Он боялся. Сам не знал чего: просто боялся Нади, и всё тут. Одно время он подозревал, что она хочет выйти за него замуж, но из гордости молчит и ждет предложения с его стороны. С большим и (так уж человек устроен) даже неприятным удивлением он однажды убедился, что если бы даже и сделал ей предложение, она бы его не приняла. Долгое время он не понимал, как такое вообще может быть. Пытался объяснить все придурью Нади: ей приятнее было выражать свое презрение, чем раз и навсегда решить все проблемы.
До денег Надя не была жадной. Хотя и приняла предложенный Троицким комфорт, но жила очень скромно. Афанасий Иванович попытался было осторожно пособлазнять ее своими выдающимися неженатыми знакомыми — деятелями шоу-бизнеса, политиками, киношниками, просто бизнесменами. Но это не произвело на Надю никакого впечатления. Жила она довольно замкнуто, читала, валялась на диване перед телевизором, слушала музыку, пошла на какие-то курсы фотомоделей. И знакомства заводила довольно странные: подружилась с двумя актрисами, навещала каких-то одиноких старушек, очень полюбила семью невзрачного пожилого преподавателя технического ВУЗа.
Иногда по вечерам у нее собиралась компания из пяти-шести знакомых. Постоянно приходил Троицкий. Как-то познакомился с Надей и банкир Панчин. В этой же компании оказывались и очень подозрительные люди, вроде Херащенко — этакого неприличного сального шута. Прихоодил и один молодой бизнесмен по фамилии Птицын, скромный, аккуратный, сделавший в свое время состояние на торговле наличной валютой. Познакомился с Надей, наконец, и Даня Иволгин... Кончилось тем, что о Наде установилось странное мнение. О ее красоте знали все. Но никто не мог (или не хотел) ничем похвастаться, никто не мог (или не хотел) ничего рассказать.
Тогда же Афанасий Иванович окончательно решил, что ее можно и нужно выдать замуж. Он честно рассказал Панчину всю историю с Надей. Единственным надежным способом раз и навсегда исчерпать эту тему Троицкий считал брак Нади. Решили действовать сообща. И попробовали не пугать ее, а уговорить.
Оба поехали к Наде.
Троицкий первым делом признал, что он перед ней виноват. Но — увы! — тогда, много лет назад, он просто не в сиилах был с собой совладать. Теперь жалеет обо всем, что сделал. И искренне просит прощения.
Панчин в качестве отца невесты Троицкого тоже попросил Надю о снисхождении. Просто, без излишнего мелодраматизма, объяснил, что судьба Афанасия Ивановича и его дочери теперь в Надиных руках.
Надя удивилась.
Троицкий объяснил, что только одно сможет успокоить его. Убедить, что все в прошлом, что он прощен: счастливый брак Нади. К тому же, — Троицкий смущенно потупился, — ему кажется... в последнее время... Надя очень одинока...
Надя усмехнулась.
И тут Троицкий действительно удивил ее. Рассказал, что Даня Иволгин признался ему в страстной любви к Наде (да Надя, подмигнул он, и сама не могла этого не заметить!). Влюбиться в такую девушку немудрено... хотя так потерять голову... Но ведь это и в самом деле Надина удача! Даня — отличный парень. И Троицкий с Панчиным наперебой расписали недоверчиво улыбающейся Наде все удивительные достоинства молодого, преуспевающего бизнесмена.
Надя молчала. И тогда Троицкий выложил свой главный козырь.
Опять смущенно потупившись, он признал, что ему трудно произносить то, что собирается, но... Надя должна понять его правильно. Это не... что-нибудь там... а совершенно естественное беспокойство о ее материальном положении. Это не какое-нибудь вознаграждение. Это просто единственный в его положении способ хотя бы немного облегчить свою совесть и т.д., и т.п., все, что говорится в таких случаях. К тому же он в любом случае уже оставил ей эту сумму в своем завещании...
В общем — предложил ей семьдесят пять тысяч долларов.
Ответ Нади их изумил.
Она, похоже, даже обрадовалась тому, что может наконец поговорить откровенно. Сначала с грустной улыбкой, а потом даже весело, она призналась, что боялись они зря. Что она давно уже изменила свой взгляд на происшедшее — что было, то было, что прошло, то прошло (но о прощении и речи быть не может!) Ей даже странно, что Афанасий Иванович все еще так напуган. Это правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно. Афанасий Иванович угадал: она давно размышляет о нормальной семейной жизни. Но именно о Дане в этой связи она как-то не думала. Кажется, он и в самом деле в нее влюбился, возможно, она и сама смогла бы его полюбить... Конечно, молодой еще. Но, похоже, парень энергичный, с большими амбициями. Слышала Надя, что и Нина Александровна Иволгина, мать Дани, славная женщина. О сестре Элле она много слышала хорошего от Птицына. Она хотела бы с ними познакомиться, но вот они?.. В общем, Надя обещала подумать. Насчет же семидесяти пяти тысяч — напрасно Афанасий Иванович так стесняется. Она знает цену деньгам и, конечно, их возьмет. Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он никому об этом не говорил, даже Дане — но почему бы и Дане не знать об этом заранее? Ей не хотелось бы стесняться этих денег, входя в их семью. Во всяком случае, она ни у кого ни за что не намерена просить прощения и хочет, чтобы все это понимали. Она не выйдет за Даню, пока не убедится, что ни он, ни его родные не считают ее шлюхой. Во всяком случае, сама она не считает себя виноватой в этом, и полагает, что Даня тоже должен знать, почему Афанасий Иванович ее содержит. Наконец, если она и принимает теперь деньги, то вовсе не как плату за оказанные Троицкому интимные услуги, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу.
Под конец она так разволновалась, излагая все это, что Панчин решил: «Дело в шляпе!» Но хорошо знавший Надю Троицкий продолжал бояться. Дело, тем не менее, пошло. Похоже, Надя действительно всерьез отнеслась к чувствам Дани. Даже Троицкий начинал иногда верить в успех мероприятия. Надя откровенно поговорила с Даней. Она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляла за собой право сказать «нет», даже в последний момент. Такое же право оставалось и за Даней. Вскоре Даня узнал, что отрицательное отношение его родственников и к этому браку, и к Наде лично ей уже известно.
Можно еще долго рассказывать о разных нюансах этого «сватовства» и разных связанных с ним слухах. Например, об испуге Троицкого, узнавшего, что Надя вдруг решила, будто Даня женится только на деньгах, и даже обозвала его черной, алчной, нетерпеливой, завистливой и самолюбивой душонкой. И с Даней не лучше. Когда Троицкий и Панчин решили купить Даню, продав ему Надю в жены, то он, де, возненавидел ее, как свой кошмар. В его душе будто перемешались любовь и ненависть, и хотя он и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «шлюхе», но в душе поклялся ей за это отомстить. Все это Надя будто бы знала и что-то втайне готовила. Но бывали моменты, когда Троицкому опять казалось, что все идет хорошо. Он очень обрадовался, например, когда Надя дала наконец слово, что в день своего рождения примет окончательное решение. Но тут вдруг еще и Панчин отчудил!
Казалось бы, полный бред! Невозможно было поверить, что почтеннейший, многоопытный Иван Федорович западет на эту смазливую девчонку. Зная Надю, трудно было представить, на что он вообще мог надеяться. А может, ни на что он и не надеялся: просто влюбился, как мальчишка, и все. Банкир купил Наде на день рождения безумно дорогое жемчужное ожерелье и просто трясся в ожидании ее реакции на такой откровенный подарок (хотя тщательно свои эмоции скрывал; возможно, даже от самого себя).
И тут об этом жемчуге пронюхала его законная супруга. Правда, Елизавета Прокофьевна давно убедилась в ветрености мужа, даже, пожалуй, привыкла к ней. Но ведь такой случай пропустить было уже просто невозможно. Панчин почуял это. Он предчувствовал капитальное объяснение и боялся его. Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро идти завтракать со своими домашними. И вдруг так кстати подвернулся Саша. «Получайте подарочек!» — думал банкир, вводя его в столовую (дорога заняла буквально несколько минут, жил Панчин в соседнем доме).

Глава 5. Три девицы

Банкирша очень гордилась своим происхождением. Каково же ей было услышать (а Иван Федорович специально постарался огорошить супругу), что приехал ее родственник, тоже Гагарин, умственно отсталый и чуть ли не нищий. Отвлекающий маневр удался.
В таких ситуациях банкирша обыкновенно выкатывала глаза и, откинувшись назад, молча смотрела перед собой. Это была рослая худощавая дама: темные волосы, нос с горбинкой, серые, довольно большие и красивые глаза. Когда-то она решила, что взгляд ее производит на окружающих необыкновенный эффект, переубеждать ее никто не собирался.
- В гости?.. Вот прямо сейчас?.. — и Елизавета Прокофьевна изо всех сил выкатила свои глаза на телефонную трубку.
- Не бойся, милая! Просто ребенок, даже жалко его. Припадки у него какие-то. Он сегодня прилетел из Америки. Плохонько одет и вдобавок — ни копейки, буквально. Чуть не плачет. Я ему пятьдесят долларов подарил, хочу ему в нашем офисе какое-нибудь местечко подыскать. А ты, милая, угости его завтраком — он, кажется, голодный...
- Голодный! Припадки! Какие припадки?..
- О, они повторяются не очень часто. Нет, в самом деле — он почти как ребенок, довольно, впрочем, воспитанный. Я хотел попросить присмотреться к нему повнимательнее. Проэкзаменовать, так сказать. Все-таки хорошо бы узнать, к чему он годен.
- Про-эк-за-ме-но-вать?! — дочки с неподдельным интересом слушали ее возгласы в телефонную трубку.
- Да не придавай ты этому такого значения... Впрочем, как тебе угодно. Я предлагаю воспринимать это просто как доброе дело. Во-первых, однофамилец, может, даже родственник. Во-вторых — никого, кроме нас, у него в Москве нет. Я думал, что тебе и самой интересно будет. Все-таки родственник... И вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть.
- В жмурки играть? Каким образом?
Тут дочки уже не выдержали, Вера, младшая, выхватила у матери трубку, выслушала все еще раз, повторяя смеющимся сестрам вслух, и приняла решение: — Приводи его, папа, мама не возражает!
Пока Панчин и Саша переходили от крыльца к крыльцу, Елизавета Прокофьевна только и успела обсудить, надо ли завязывать новому гостю на шее салфетку, прежде чем сажать за стол, и не стоит ли заранее позвать охранника из подъезда — на случай припадка.
- Знакомьтесь. Александр Сергеевич Гагарин, — Иван Федорович ввел в комнату Сашу. — Однофамилец и, может быть, даже родственник космонавта. Примите, обласкайте. Позавтракайте с моими дамами, Саша, очень буду рад... А я, извините, уже опоздал на важную встречу, спешу, ни на секунду не могу задержаться...
- Известно, куда... — недовольно проворчала банкирша.
- Спешу, спешу, дорогуша! Да, девчонки, Александр Сергеевич в ваших ноутбуках может установить великолепные заставки. Он мастер! Талант! На моем мониторе теперь мерцает надпись: «Игумен Пафнутий руку приложил»... Ну, до свидания.
- Пафнутий? Игумен? Да постой! Куда ты? Какой еще Пафнутий? — испуганно прокричала банкирша убегавшему мужу.
- Это такой в старину был игумен... А я к министру, ждет, давно, и, главное, сам назначил... До свидания, Саша!
И довольный Иван Федорович убежал.
- Знаю я, к какому он министру! — Елизавета Прокофьевна сердито посмотрела на Сашу. — Что? — начала она, вспоминая: — Ну, что там? Ах да: что за игумен еще?
- Мама, — смутилась Валентина, а Вера даже возмущенно фыркнула.
- Помолчите! — осадила их банкирша. — Ну, какой такой игумен?
- Игумен Пафнутий, — серьезно ответил Саша.
- Пафнутий? Интересно. И что? — банкирша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко, не сводя с Саши глаз, а когда он отвечал, кивала головой.
- Игумен Пафнутий, жил, как считается, в четырнадцатом веке, — начал Саша. — Сохранилась одна грамота, под которой он подписался. Репродукцию этой подписи я случайно увидел в Америке. Когда Иван Федорович захотел проверить, как я программирую (чтобы помочь мне с работой), я показал одну собственную свою программку, так, шалость, которая очень красиво прорисовывает поперек монитора надпись: «Игумен Пафнутий руку приложил». Ивану Федоровичу очень понравилось, вот он теперь и вспомнил.
- Я думала, будет интереснее. А что в ней такого, в этой надписи? Показывайте своего Пафнутия.
- А где у вас компьютер? Если, конечно, хотите прямо сейчас...
- Мам, как-нибудь в другой раз, — остановила их Валентина. — Завтракать пора. Мы есть хотим.
- И то верно, — согласилась банкирша. — Пойдемте, Александр. Перекусите с нами?
- А вы знаете — не откажусь! — улыбнулся Саша. — Очень проголодался. Спасибо.
- И вовсе не такой... чудак, каким вас описали. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, я хочу на вас смотреть. Валентина, Виктория, поухаживайте за Александром Сергеевичем. Может, и салфетку не надо?.. Вам повязывали салфетку во время еды?
- Когда был маленький, кажется, повязывали. А теперь я обычно кладу салфетку на колени, когда ем.
- Так и надо. А припадки?
- Припадки? — удивился немного Саша. — Припадки у меня теперь редко бывают.
- Нормально говорит, — заметила банкирша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом Саши, — я даже не ожидала. Опять Ваня меня разыграл. Ешьте, Александр Сергеевич, и рассказывайте: где вы родились, где учились, всё-всё.
Саша поблагодарил и, кушая с большим аппетитом, в который раз за это утро рассказал свою историю. Банкирша становилась все довольнее и довольнее. Валя, Вика и Вера тоже с интересом слушали. Потом попытались выяснить, действительно ли они родственники, но тут ничего не вышло. Саша только примерно знал, кем были его дед и бабка по отцовской линии, и выяснить, были ли они хоть какими-то родственниками банкирши, не удалось. Зато Елизавета Прокофьевна воспользовалась редким случаем и с удовольствием рассказала о своих предках. Так что встала из-за стола в прекрасном настроении.
- Пойдемте пить кофе в большую комнату, — сказала банкирша. — Мы там все время сидим. Валентина, вот эта, моя старшая дочь, на гитаре бренчит, или читает, или вяжет. Виктория — малюет чего-то, и ничего закончить не может. А Вера сидит, ничего не делает. Телевизор иногда смотрит. И я как она. Садитесь, Александр, вот сюда, и что-нибудь рассказывайте. Я хочу послушать.
- Мам, ну как это так — взять и о чем-то рассказывать, — даже обиделась Вика.
- Я бы ничего не рассказала, если бы мне так приказали, — согласилась Вера.
- Почему? Что тут такого? Язык есть. Ну, о чем-нибудь. Да хотя бы об Америке, первое впечатление. Вот вы увидите, вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.
- Впечатление было сильное... — начал было Саша.
- Вот-вот, — обрадовалась Елизавета Прокофьевна, — начал же.
- Так и не перебивай! — остановила ее Валентина. А Вере шепнула: — А вдруг он хитрый проныра, а вовсе не дебил...
- Похоже, — тихонько ответила Вера. — Но как мастерски прикидывается!
- Первое впечатление было очень сильное, — повторил Саша. — Когда летели из России, я только молча смотрел вниз и, помню, даже ни о чем не расспрашивал. Это было после серии сильных припадков, а я всегда, если припадки повторялись несколько раз, впадал в полное отупение, терял память. Ум хотя и работал, но с логикой становилось плохо. А когда припадки утихали, я опять выздоравливал, вот как теперь. Помню: грусть была жуткая. Хотелось плакать. Я все беспокоился: ужасно на меня подействовало, что все вокруг чужое, я это понял как-то. Чужое меня убивало. Совершенно пришел в себя, помню, вечером, в Колорадо. Меня везли на машине в клинику, я уснул. И вдруг — оглушительный крик осла! Стоял у какого-то книжного магазинчика ослик с рекламными щитами на спине и орал. Он просто поразил меня и очень мне почему-то понравился, я даже решил, что кричит он от хорошего настроения. И в голове вдруг все прояснилось. С тех пор я ужасно люблю ослов. Я стал о них расспрашивать, книги читал. Никогда до этого их живьем не видел. Оказалось, полезнейшее животное, сильное, терпеливое, выносливое. И благодаря этому ослу мне вдруг вся Америка стала нравиться, прежней грусти как не бывало.
- Забавно, — кивнула Панчина. — Чего ты все смеешься, Вера? И ты, Виктория? Что, разве не интересно он рассказал об осле? А ты что в жизни видела? Не то, что осла...
- Осла — видела, — сказала Вика.
- И слышала! — подхватила Вера. Все засмеялись. Саша — тоже.
- Цыц! — прикрикнула, тоже улыбаясь, Панчина. — Вы их извините, Александр, они добрые. Я с ними постоянно ругаюсь, но люблю.
- Все нормально! — смеялся Саша. — И я бы не упустил такого случая подколоть. Тем более, что я все-таки защищаю ослов: осел — он добрый и полезный.
- А вы добрый? Я так просто интересуюсь, — спросила банкирша.
Все опять засмеялись.
- Опять этот проклятый осел подвернулся! Я о нем и не думала! Поверьте мне, пожалуйста, Александр, я без всякого...
- Намека? Верю! Верю, верю!
- Как здорово, что вы смеетесь. Я вижу, что вы добрейший молодой человек, — сказала банкирша.
- Не всегда, — ответил Саша.
- А я добрая. Если хотите, я всегда добрая. Это мой единственный недостаток. Не надо быть всегда доброй. Я злюсь очень часто, вот на них, на Ивана Федоровича особенно. И плохо то, что я добрее всего именно тогда, когда злюсь. Хотя — чушь! Я еще не такая глупая, какой кажусьь и какой меня дочки представить хотят. Впрочем, это я так. Поди сюда, Вера, поцелуй меня, ну... и хватит нежностей, — закончила она, чмокнувшись с Верой. — Продолжайте, Александр. Может, что-нибудь поинтереснее осла вспомните.
- Да что ты к нему пристала: рассказывай да рассказывай? — опять проворчала Вика. — Я бы так не смогла.
- А Александр сможет. Он умный, раз в десять умнее тебя, а может, и в двенадцать. Докажите им, Александр. С ослами и в самом деле можно закончить. Ну, что вы, кроме осла, видели в Америке?
- Да и про осла было неплохо, — заметила Валентина. — Александр ведь рассказал про свой выход из «сумеречного» состояния, как говорят психиатры. Мне всегда было интересно, как люди сходят с ума и потом опять выздоравливают. Особенно если это внезапно происходит.
- Ну? — вскинулась Панчина. — Начиталась! Хватит смеяться. Вы остановились, кажется, на американской природе...
- Мы долго ехали по Колорадо, потом меня повезли куда-то на лодке. Я чувствовал, как все хорошо, но мне было ужасно тяжело, — сказал Саша.
- Почему? — спросила Валентина.
- Не понимаю. Мне всегда тяжело и беспокойно смотреть на такую природу в первый раз. И хорошо, и беспокойно. Наверное, из-за болезни.
- А я, наоборот, обожаю разные красивые виды, — сказала Вика. — Я пейзажи люблю рисовать. И очень хочу в Италию. Считается, что художники должны рисовать итальянские пейзажи. Вы, кстати, не рисуете? Жалко.
- Ничего в этом не понимаю. Но мне кажется: увидел — и рисуй, какая Италия? Главное — уметь увидеть.
- Я так не умею...
- Ничего не понимаю! — перебила Панчина. — Как это, не умею? Есть глаза — смотри. Рассказывайте, Александр, что вы там, в Америке, видели?
- Да ничего особенного. Я ведь лечился. Учился, конечно, кое-чему... Не знаю... Я, впрочем, почти все время был там счастлив...
- Вы умеете быть счастливым?! — воскликнула Вера. — Научите нас!..
- Научите, пожалуйста, — засмеялась Вика.
- Не могу, — улыбнулся Саша. — Я почти все время прожил в крошечном американском городке, можно сказать, в деревне. Редко куда-нибудь выбирался. Чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно. Я быстро выздоравливал. Потом каждый день становился мне чем-то дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
- Никуда вам не хотелось, никуда не тянуло? — поинтересовалась Валентина.
- Сначала, да, тянуло. Накатывало какое-то беспокойство. Все думал, как буду жить. Иногда особенно переживал. Знаете, бывают такие минуты... Особенно, когда один. У нас там водопад был! Небольшой, высоко с горы падал, тонкой такой ниткой, почти отвесно, — белый, шумный, пенистый. Был в полумиле, а казалось, что до него пятьдесят шагов. Я по ночам любил слушать его шум. Вот в эти минуты накатывало иногда беспокойство. А иногда днем — зайдешь куда-нибудь в горы, станешь один на склоне, вокруг сосны, старые, большие, смолистые, вверху на скале какое-то странное сооружение. Наш городок далеко внизу, еле виден. Солнце яркое, небо голубое, тишина страшная. Вот тут-то, бывало, и начинало куда-то тянуть. Казалось, если пойти прямо, идти долго-долго и зайти за горизонт, все поймешь. Увидишь настоящую жизнь, в тысячу раз живей и шумней, чем у нас. Огромный красивый город, дворцы, шум, гром, жизнь... Да мало ли что мерещилось! А потом как-то вдруг показалось, что и сидя в тюрьме можно настоящую жизнь прожить.
- Да вы философ, — усмехнулась Вика.
- Извините, — улыбнулся Саша.
- И философия ваша дешевая, — заявила вдруг Вера. — Жизнь в тюрьме, ваше четырехлетнее счастье в деревне — все это просто бегство, уход от реальности.
- Насчет жизни в тюрьме можно и поспорить. Я слышал рассказ одного человека, который просидел в одиночной камере лет двенадцать. Один из больных, у нас в клинике лечился — у него тоже были припадки, он впадал в депрессию, даже как-то пытался покончить с собой. Жил он в тюрьме грустно. Но по-настоящему! Всего-то друзей у него было: паук и деревце под окном... Но я вам лучше про другое расскажу. Я видел однажды сон. Меня приговорили за что-то к расстрелу. Я знал, что расстреляют через двадцать минут. Потом, в конце этого сна, приговор неожиданно отменили. Но эти двадцать минут я прожил в уверенности, что — всё. Я запомнил на всю жизнь то, что почувствовал за эти двадцать минут. Шагах в двадцати были врыты три столба (преступников было несколько человек). Первых троих повели к столбам, привязали, надели на них белые длинные балахоны, на глаза надвинули белые колпаки, чтобы не видно было ружей. Напротив каждого столба выстроилось по расстрельной команде. Я был восьмым. Получалось, что жить остается минут пять, не больше. И эти пять минут показались мне бесконечным сроком, огромным богатством. Казалось, что за эти пять минут можно прожить столько жизней, что рано еще думать о последнем мгновении. Так что я еще не спеша рассчитал время: минуты две на прощание с товарищами, минуты две — подумать в последний раз про себя, еще немного времени — в последний раз оглянуться вокруг. Все так и сделал. Простившись с товарищами, попытался понять, что же такое смерть. Как же это так: сейчас я есть, живу, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — кто? где? Все это я думал. За две минуты — пытался такую загадку решить! Невдалеке была церковь, и ее позолоченная крыша сверкала на ярком солнце. Помню, что смотрел на эту крышу и на слепящее отражение солнца. Оторваться не мог от лучей. Казалось, что через три минуты с этими лучами сольюсь воедино... Неизвестность и отвращение от этого чего-то нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны. Но самой тяжелой была гнетущая непрерывная мысль: «Если бы не умирать! Если бы вернуть жизнь — какая бесконечность! И все это было бы моое! Я бы тогда каждую минуту превратил в сто лет, ничего бы не потерял, каждую минуту отсчитывал бы, ни одной даром бы не истратил!» Эта мысль такую злобу вызывала, что скоро только одного уже хотелось: поскорей бы застрелили.
Саша вдруг замолчал. Все немного испуганно ждали, что он объяснит, к чему вся эта история.
- И все? — спросила Вера.
- Что? — Саша будто очнулся. — Все.
- И зачем вы про это рассказали?
- Так... Вспомнилось... К слову пришлось...
- «К слову»! — передразнила Валентина. — Вы просто хотели сказать, что нужно ценить каждую секунду своей жизни. И что некоторые минуты стоят многих лет. Очень похвально, но, увы, невозможно. Даже вы, поняв это, бездарно теряете иногда минуты, часы... Признайтесь.
- Я стараюсь.
- Думаете, получится? — спросила Вера.
- Надеюсь, — ответил Саша, взглянув на Веру с робкой, неуверенной улыбкой. Но тут же рассмеялся и посмотрел на нее уже весело.
- Скромно! — сказала раздраженно Вера. — А история избитая. Я это у какого-то классика уже читала. Что-то вроде: «Нужно прожить жизнь так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»...
- А вы храбрая, — Саша обвел взглядом своих слушательниц. И вдруг спросил, немного смущенно, но не опуская глаз: — Но вы не сердитесь на меня за то, что я вам это рассказал? За то, что я вас как будто учу жить...
Все засмеялись.
- Если сJрдитесь, то не сердЕтесь, — сказал он, — я ведь сам знаю, что меньше других в жизни разбираюсь. Я, может, иногда очень странно говорю...
И он совсем смутился.
- Если были счастливы, значит, разбираетесь. Что за извинения? — как-то сурово сказала Вера. — И не беспокойтесь, пожалуйста, что вы нас поучаете. Дохлый номер. С такой философией можно и сто лет жизни счастьем наполнить. Вам покажи смертную казнь, или покажи вам пальчик — вы и из того, и из другого сделаете восхитительно правильные философские выводы. Еще и довольны останетесь. Так можно и тыщу лет прожить!
- Чего ты завелась? — удивилась банкирша, вглядываясь в лица Веры и Саши. — О чем ты? Какой пальчик, что за чушь? Александр интересно рассказывает, хотя и грустновато. Чего ты на него насела? Он когда начал — смеялся, а теперь, вон, совсем осовел.
- Ничего, мам. А жаль, Александр, что вы настоящей смертной казни не видели, я бы вас кое о чем спросила.
- Я видел.
- Видели? — вскрикнула Вера. — Там? И как же вы тогда можете говорить, что все время счастливо прожили?
- Действительно видели? — спросила Виктория.
- По телевизору. Мне мой профессор давал документальный фильм о смертной казни. Это часть его методики лечения...
- Ну и как, понравилось? Много назидательного? Полезного? — спросила Вера.
- Не понравилось. Я после этого фильма опять заболел. Но признаюсь, смотрел как прикованный, глаз оторвать не мог.
- Расскажите, — попросила Виктория.
- Мне бы не хотелось.
- Правильно, чего нам рассказывать, — кольнула Вера.
- Да нет. Просто я уже рассказывал сегодня про этот фильм.
- Кому?
- Охраннику в офисе Ивана Федоровича, пока ожидал... Такой усатый, может, вы его знаете...
Панчина удивленно хмыкнула.
- Александр Сергеевич — демократ, — отрезала Вера. — И если первому встречному рассказывал, нам уж не откажет...
- Расскажите! — повторила Виктория.
- Вот вы жаловались, что без Италии вдохновения нет. Хотите, сюжет для серьезной картины подскажу? Нарисовать лицо приговоренного за секунду до смерти.
- Как лицо? Только лицо? — спросила Вика. — Странно. И как это нарисовать...
- Можно, можно, — возразил Саша.
- Как?.. — улыбнулась Вика.
- До смерти остается секунда, — начал Саша, вспоминая фильм, увлекаясь все больше и, похоже, забыв обо всем остальном. — Его прикрепили к электрическому стулу, сейчас включат рубильник. Он взглянул прямо в телекамеру, и по выражению его глаз я все понял... Но как это рассказать! Мне очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь это нарисовал! Я тогда же подумал, что картина вышла бы полезная. Нужно только передать все то, что было перед этим, все, все. Он сидел в камере, казнь должна была состояться через неделю: какие-то последние формальности. И вдруг все как-то ускорилось. Он спал. Это было в конце октября, в пять часов утра еще темно. Его будят. Тот спросонок ничего не понимает: «Что такое?» — «В десять часов приговор будет приведен в исполнение». Не поверил, начал спорить, что бумаги будут готовы только через неделю... Но когда совсем проснулся, все понял, замолчал... Все это как-то снималось, представляете? Фильм, конечно, удивительный... Потом сказал: «Все-таки тяжело так вдруг...» — и опять замолк, и уже ничего не хотел говворить. Следующие три-четыре часа (а там, в нижнем уголке экрана, обратный отсчет времени запустили!) уходят на самые обычные вещи. Священник. Завтрак. Кофе, булочки, бифштекс с жареной картошкой, яблоко. Как будто издеваются! А с другой стороны, ведь это от чистого сердца делается: человеколюбие такое. Последние сборы. Наконец, его ведут через всю тюрьму. Циферки внизу экрана бегут! Я думаю, ему все еще кажется, что жить остается очень долго. Мне кажется, он по дороге думал: «Еще жить три длиннющих коридора. Вот этот пройду, потом второй останется, потом тот, из которого выводили во внутренний двор». Рядом идут какие-то люди, охранники, оператор, осветители — все это надо стерпеть, а главное, мысль: «Это же все увидят. И никого из них не казнят. А меня-то казнят!» Вводят его в помещение. Посередине комнаты электрический стул, этакое устройство. И вдруг он заплакал. А ведь был крепкий, здоровый мужик. Священник начал его успокаивать, но тот, я думаю, не мог даже понять, о чем он. Офицер стал зачитывать какие-то бумаги. Потом охранники взяли его под руки и повели к стулу. Он побелел весь. Ноги просто отказали, его почти нести пришлось. Так бывает — от сильного испуга, например: сознание ясное, но телу приказывать уже не может. Если, например, дом на вас рушится — хочется просто сесть, закрыть глаза и ждать, будь что будет!.. Странно, что редко в последние секунды в обморок падают! Наоборот, голова ясная, работает, наверное, как машина: так и стучат разные мысли, все неоконченные, может быть, и смешные, посторонние такие мысли. «Вон у того чиновника бородавка на лбу. У охранника нижняя пуговица на кителе на одной ниточке болтается»... Но ведь все понимаешь, все помнишь: есть такое, чего в эти секунды забыть нельзя, и сознание потерять нельзя, и все около этого вращается. И так до самой последней четверти секунды, когда уже голова зажата электродами, когда уже загудело что-то... И вдруг слышишь, как тихонько замыкается рубильник. Это обязательно будет слышно, даже если он за три комнаты где-то расположен! Я бы, если бы так сидел, специально вслушивался и успел бы услышать! За миллионную долю секунды, но обязательно услышишь! Нарисуйте электрический стул, человека на нем. Лицо бледное, как бумага, священник прикладывает крест к его посиневшим губам. А он смотрит перед собой и — все знает. Крест и голова — вот картина. Лицо священника, лица охранников, свидетелей за стеклянной стеной — все это можно нарисовать как бы на третьем плане, размыто, для фона... Такая вот картина.
Саша замолчал и посмотрел на слушательниц.
- Да... Философ... Экзистенциализм просто какой-то, — пробормотала Валентина.
- Так! А теперь рассказывайте, как вы были влюблены, — потребовала Вика.
Саша с удивлением посмотрел на нее.
- Как вы были влюблены. Были, были, не спорьте!
- А кстати: чего это вы, когда заканчиваете рассказывать, как будто стыдитесь того, что рассказали? — едко спросила вдруг Вера.
- Вера, прекрати, — сказала Елизавета Прокофьевна...
- Правда, Вер, что за колкости? — присоединилась Валентина.
- Она не такая, Александр, — сказала Панчина. — Она специально вас поддевает. Вообще Вера милая. Не обижайтесь, что они вас так тормошат. Они вас уже любят. Я по их лицам сужу. А я их лица знаю.
- И я их лица знаю, — серьезно ответил Саша.
- Это как?! Что это вы про наши лица знаете?
Но Саша таинственно молчал. Все ждали.
- Лучше как-нибудь потом, — тихо и серьезно попросил он.
- Ну, заинтриговал! — воскликнула Вера. — И какая торжественность!
- Ладно, проехали, — опять заторопилась Вика. — Но раз уж вы такой спец по лицам, — она подмигнула, — точно были влюблены. Рассказывайте.
- Я не был влюблен, — отвечал Саша все так же тихо и серьезно. — Я... Я был счастлив иначе.

Глава 6. История девушки Мэри, которая любила, да не вышла замуж

— Я там, — начал Саша задумчиво, — много общался с детьми. Местные дети, школьники. Я не то чтобы поучал их... Просто дружил с ними. Я им все говорил, ничего от них не скрывал. Ребенку можно все говорить! Меня всегда поражало, как плохо большие знают детей. Даже отцы и матери — своих собственных. От детей ничего не надо утаивать, мол, они маленькие, мол, им еще рано все знать. Чушь! И сами дети сразу замечают, что родители считают их маленькими и глупыми. А они ведь все понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать совет. Через детей душа лечится... Там был один больной, так он... Но об этом я лучше как-нибудь потом. Так вот. Дети сначала меня не любили. Взрослый, мешковатый какой-то, некрасивый (я знаю). Иностранец, наконец! Сначала дразнили. Потом даже камнями начали швыряться, это когда уже подсмотрели, как я Мэри поцеловал. А я ее только один раз поцеловал... Чего вы смеетесь? Это вовсе не то, о чем вы думаете. Вы бы ее историю узнали — тоже пожалели бы ее, как я. Мэри была чем-то вроде деревенской дурочки. Ей было лет шестнадцать. Жива была еще ее мать-старуха с больными, опухшими ногами. Мэри как могла ухаживала за ней, вела хозяйство. Непрерывно таскала матери горячую воду, чтобы та парила ноги... И тут появился в деревне какой-то странный человек, развязный, наглый. Наркоман не наркоман, пьяница не пьяница — никто с этим отвратительным типом разобраться не успел. Он привязался к Мэри, возил ее среди бела дня по всей деревне на своем мотоцикле, они целовались у всех на виду (так мне рассказывали), потом оба куда-то исчезли. А через неделю Мэри вернулась. Довольно оборванная, избитая, простуженная. Волосы были как-то странно выстрижены и заплетены. Какие-то странные цветные грязные веревочки на шее, кистях, лодыжках. А в остальном, какая была, такая и вернулась — тихая, невзрачная, с добрыми глазами. Молчаливой она всегда была, а теперь и вообще почти не разговаривала. Я думаю, это ее погубило. Высокомерия ей не простили, хотя это было не высокомерие, а пугливость, скромность. Америка — очень пуританская страна. В американской «глубинке» белых ворон ох как не любят... В общем, сначала мать ее погнала из дому. За матерью к тому времени вместо Мэри уже ухаживали ее знакомые старухи. Мэри не хотела уходить, молча плакала, целовала матери ноги. Старухи, а потом и многие другие подоспевшие на шум соседи, орали на нее, и мать орала, а Мэри лежала на полу, пряча лицо в собственных распущенных волосах, и ничего не отвечала. Отвечала бы — может, все и успокоились бы. А так: старики и старухи ругали ее при каждой встрече, нигде не давали проходу, те, что помоложе, издевались, чтобы поразвлечься, мужики грязно оскорбляли. А Мэри — ни слова в ответ. Потом, когда уже познакомился с ней, я узнал, что Мэри и сама считала себя самой последней тварью. Она уже давно старалась днем не попадаться никому на глаза, потом и ночевать стала где придется, чаще в лесу, у водопада — я про него рассказывал. А тут вдруг еще возьми да умри ее мать! Все Мэри просто возненавидели. Во время похорон священник в церкви показал на Мэри и сказал что-то вроде: «Вот, посмотрите на нее, она не смеет взглянуть на вас, потому что сама понимает, что она — причина смерти своей матери». А Мэри опять стояла и молчала. Но тут уже вышла история — дети за такую обиду побили священнику окна. Потому что в это время дети уже полюбили Мэри. Тоже интересно вышло. Я продал свои дорогие офицерские часы, советские, старые (все, что у меня было из ценностей), продал за двадцать долларов, хотя стоили они все двести. Деньги я хотел отдать Мэри: вообще непонятно было, как она живет, что ест. Я долго старался встретить Мэри одну, наконец встретил, в лесу, на тропинке в гору. Отдал ей деньги и сказал, чтобы их берегла, что у меня больше не будет. А потом поцеловал ее. Объяснил, что целую я ее не потому, что влюблен в нее, а потому, что мне ее очень жалко и что я не считаю ее виноватой, а только несчастной. Она, кажется, не очень хорошо поняла мой английский. Стояла передо мной, опустив глаза, и молчала. А потом попыталась руку мне поцеловать, но я не дал и сам попытался ей руку поцеловать, но она совсем испугалась, отдернула руку. И тут вокруг как зашумит все: оказалось, деревенская ребятня уже давно за мной следила. Как выскочат, как заулюлюкают! Мэри — бежать. Я стал им объяснять все, они меняя — камнями! Вся деревня узнала, что я домогался Мэри, ей еще больше стало доставаться. И у моего профессора неприятности были, он чуть было не перестал меня выпускать. А дети Мэри просто затравили — гоняли, как животное какое-то, грязью забрасывали. А у нее уже даже убежать силенок не хватало, слабела на глазах... Я пытался ее защищать, один раз даже полез драться с мальчишками. И при каждой встрече говорил с ними, пытался все объяснить. Они иногда останавливались и слушали, хотя все еще ругались. Я им однажды рассказал, какая Мэри несчастная, они перестали орать и издеваться и ушли молча. Постепенно мы начали разговаривать. Я говорил с ними, как со взрослыми. И они поняли. Стали с Мэри здороваться при встрече. Воображаю, как она удивлялась. Стали понемногу подкармливать ее (и мне об этом рассказывали). Две девочки принесли ей какой-то гостинец, Мэри от этого расплакалась, и девочки сказали, что они теперь ее очень любят. Постепенно все ее полюбили, а заодно и меня, представляете? Стали сами приходить ко мне и просили, чтобы я им рассказывал что-нибудь. Я благодаря им и языку, может быть, научился — уж очень они любили меня слушать. А потом я учился и читал только для того, чтобы им рассказывать. Когда потом все меня обвиняли, и мой доктор тоже, что я с детьми говорю как с большими и ничего от них не скрываю, то я отвечал, что лгать им стыдно, что они и так все знают, и узнают, как ни скрывай от них, так пусть уж лучше от хорошего человека узнают. Просил вспомнить, как они сами были детьми. Не хотели... Я поцеловал Мэри недели за две до того, как ее мать умерла, через две недели все дети были уже на моей стороне. После битья стекол все взрослые на меня рассердились, хотя я и отговаривал детей мстить священнику. А как все перепугались, что дети любят Мэри! Те, несмотря на запрет, продолжали тайком к ней бегать, ухаживать за ней. Мэри окончательно сошла с ума от такого внезапного счастья. Эта мелкота еще и считала (особенно девчонки), что я в Мэри влюблен, разговаривали с ней об этом, ко мне забегали от нее привет передать — деловые, радостные. И я их только в этом обманул. Я не разубеждал их, что вовсе не люблю Мэри, то есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жалко. Им ведь этого так хотелось! А Мэри все слабела, уже еле ходила, отощала. Наконец вернулась в свой запущенный домишко и слегла. Я забегал к ней часто, она тут же бросалась целовать мне руки. Дрожала и плакала. Начинала что-то быстро и восторженно говорить, но понять ее я не мог. А дети постоянно ухаживали за ней, как тимуровцы какие-то! Потом и взрослые оттаяли. Детей уже от нее не отгоняли. А она им так рада была! И тут вдруг умерла. Можно сказать, счастливая... Забыла обо всех своих бедах. Что с детьми творилось! Они украсили ее гроб цветами, надели венок на голову. Священник ничего плохого уже про нее не сказал, да и народу на похоронах почти не было. А когда надо было нести гроб, дети бросились сами нести. У них не вышло, но все бежали за гробом и все плакали. И могилку всю обсадили цветами, ухаживали за ней. Мне, конечно, за все это досталось! От священника, учителей... Но со временем все уладилось. Со всеми я помирился. Только доктор Шнейдер долго еще спорил, считал, что моя «система» общения с детьми вредна. В итоге он сказал, что я сам — настоящий ребенок! Я очень смеялся: какой же я маленький? Правда, и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с большими, — я это давно заметил, — не люблю, потому что не умею. А когда я видел веселых, счастливых, деловых детей — просто становился счастлив. Мне и в голову не приходило, что я уеду из этого мирка, вернусь в СССР... И вдруг — денежные проблемы, важное дело здесь, и Шнейдер меня отправляет обратно! Дело, кстати, интересное, может всю мою жизнь изменить, но это ладно, потом... Главное, что все изменилось. Весь мой мир остался там, начинается новая жизнь. Я ехал по Америке, летел в самолете и думал об этом. Со взрослыми мне будет скучно и тяжело. Для начала я решил быть со всеми вежливым и откровенным. Может быть, и здесь меня посчитают ребенком — ну и пусть! Меня и за олигофрена, за дебиила и за идиота все почему-то принимают. Ну было: но какой же я дебил, если я сам понимаю, что меня считают дебилом? Думаю: «Вот опять меня считают олигофреном, а я все-таки умный, а они и не догадываются...» Я частенько так думаю. А как дети горевали, провожая меня! За месяц до отъезда начали провожать. Мы каждый вечер собирались у водопада и разговаривали. А в день отъезда они собрались всей гурьбой, многие плакали, особенно девчонки. То один, то другой обнимали меня своими маленькими ручонками и целовали. Когда я сел в машину и мы поехали, они как закричат: «Ура!» — и долго смотрели вслед. И я на них смотрел... Надо будет им написать. Послушайте, когда я сюда вошел, посмотрел на ваши милые лица, услышал ваши первые слова, у меня впервые после отъезда стало легко на душе. Я еще раньше подумал, что мне удивительно везет. Встретить таких людей сразу же, едва выйдя из самолета. Я понимаю, что про свои чувства всем стыдно рассказывать, а вот вам я говорю, и мне не стыдно. Я нелюдим и, может быть, долго не приду к вам. Не обижайтесь только, и не подумайте, что я на что-то обиделся. Вы спрашивали меня про ваши лица. С удовольствием скажу. У вас, Вика, счастливое лицо, из всех трех лиц самое симпатичное. И еще это лицо доброй сестры! Вы смотрите на все просто и весело, но все в человеке быстро понимаете. У вас, Валя, лицо тоже прекрасное и очень милое, но чувствуется в нем какая-то тайная грусть, душа у вас, без сомнения, добрейшая, но — вы невеселая какая-то. Ну а про ваше лицо, Елизавета Прокофьевна, — обратился Саша к Панчиной, — про ваше лиццо я абсолютно точно могу сказать: вы просто ребенок во всем, во всем, во всем хорошем и во всем плохом. Несмотря на ваш возраст. Не сJрдитесь на меня за то, что я вот так говорю? Ведь вы знаете, как я к детям отношусь. И не подумайте, что я просто так, от нечего делать болтаю! Нет. Я не просто так...

Глава 7. Торг здесь неуместен!

Когда Саша замолчал, все на него смотрели весело, даже Вера, но особенно — Елизавета Прокофьевна.
- Проэкзаменовали, называется! — развела она руками. — Что, милые? Думали: «Ах, бедненький! Наверное, нуждается в нашей помощи». А он, оказывается, сам к нам присматривался. Слава богу, понравились. Но приходить, правда, будет только изредка. Вот мы и в дурах. Браво, Александр. А то, что вы про мое лицо сказали — правда. Я ребенок и знаю это. Я и без вас знала. Ваш и мой характеры, и я этому рада, похожи, как две капли воды. Только вы мужчина, а я женщина. И в Америке не была. Вот и вся разница.
- Не торопись, мама, — проворчала Вера. — Он не просто так. Сам признался. Он что-то задумал.
- Зря смеетесь. Он, может быть, похитрее вас троих вместе взятых будет. Увидите. Но только вы, Александр, про Веру ничего не сказали. Вера ждет. И я жду.
- Сейчас не могу. Позже.
- Почему? Кажется, красавица?
- Конечно! Вера, вы потрясающе красивая!..
- И все? Подробнее! — настаивала банкирша.
- Красоту трудно понять. Я еще не могу. Красота — загадка.
- Правда ведь, правда, она у нас красивая? — требовала Вика.
- Просто невероятно красивая! — искренне ответил Саша, любуясь Верой. — Почти как Надя Барашкова, хотя лицо совсеем другое...
- Как кто-о-о? — оторопела банкирша. — Как Надя Барашкова? Где вы видели Надю Барашкову? Какая Надя Барашкова?
- Сегодня утром. Даниил Кондратьевич Ивану Федоровичу портрет показывал.
- Как? Моему мужу? Принес ее портрет?
- Показать. Надя Барашкова подарила сегодня Даниилу Кондратьевичу журнал со своей фотографией, тот и принес показать.
- Надо бы посмотреть... — Елизавета Прокофьевна сердито нахмурилась. — Вер! Сбегай к ларьку, купи журнал. Быстреенько! Как называется? — Саша ответил.
- Вот еще!.. — отказываясь, фыркнула Вера.
- Да я скоро все равно выходить буду, — предложила Валя, — тогда и куплю. Что за спешка?
- Действительно, — согласилась Вика. — Да и неприлично девушке такой журнал покупать...
- Да ну вас! — Панчина сердито отвернулась от дочерей. — Саша! Вы меня не выручите? Не в службу, а в дружбу? Тут у нас в ста метрах ларек, вы не сходите, не купите мне этот журнал? Буду вам очень благодарна!
- Хорош! — сказала Вика, когда Саша вышел. — Но уж слишком простоват.
- Да, что-то уж слишком, — согласилась Валя. — Даже немного смешно...
Обе чего-то недоговаривали.
- Но как он с нашими лицами выкрутился, — хмыкнула Вера. — Всем польстил, даже маме.
- Не остри! — обиделась Елизавета Прокофьевна.
- Ты думаешь, он выпендривался? — спросила Вика.
- Не такой уж он и простоватый.
- Ну, понеслось! — рассердилась банкирша. — А по-моему, вы еще смешнее, чем он. Простоват, а себе на уме. В самом хорошем смысле. Я такая же.

«Конечно, плохо, что я про портрет проболтался, — думал Саша, подходя к ларьку. — Но, с другой стороны... может, это и хорошо?» — он пока еще сам не мог понять, что имеет в виду.
Газетный ларек оказался закрыт. Саша подумал немного и направился в панчинский офис.
Даня сидел один в кабинете Панчина и работал с документами. Он удивился, когда охранник позвонил и спросил, впускать ли Сашу, и просто оторопел, когда Саша объяснил, зачем пришел.
- Какого черта надо было болтать! — чуть не заорал он. — Вы же ничего не знаете... Идиот! — пробормотал он сквозь зубы.
- Я очень виноват. Просто к слову пришлось... Я сказал, что Вера почти такая же красивая, как Надя.
- Далась же вам эта Барашкова... — Даня вдруг о чем-то задумался.
- Послушайте, Александр... У меня к вам огромная просьба...
Он смутился и замолчал. Похоже, боролся сам с собой. Саша молча ожидал.
- Саша! — решился Даня. — Там на меня, кажется, немножко сердятся... Не важно, почему, я уж точно не виноват... Так что я некоторое время не хотел бы там появляться. Даже звонить... Но мне очень нужно сообщить кое-что Вере. Я на всякий случай написал несколько слов (у него в руках очутилась маленькая сложенная бумажка) — и вот не знаю, как передать. Не передадите ей записку? Прямо сейчас, но только, чтобы никто не увидел, понимаете? Здесь нет ничего такого... но... Я не могу с ней об этом по телефону... Сделаете?
- Как-то это мне... — замялся Саша.
- Саша, очень нужно, очень! — стал просить Даня. — Она, может быть, ответит... Поверьте, это единственный выход. Я понимаю, довольно странно... Записки какие-то... Но это очень важно... Ужасно для меня важно!..
Саша не выдержал.
- Ну хорошо.
- Спасибо! Огромное спасибо! — обрадовался Даня. — Но только так, чтобы никто не заметил. Я надеюсь на ваше честное слово, да?
- Я никому не покажу.
- Записка не запечатана, но... — начал было слишком суетившийся Даня и испуганно замолчал.
- Я не буду читать, — ответил Саша, взял журнал и ушел.
Даня, оставшись один, достал из бара бутылку виски, нервно выпил рюмку и стал бродить по кабинету из угла в угол, бормоча:
- Одно ее слово, и я... И я, может быть, этого не сделаю!..
Саша шел задумавшись. Ему не понравилось это поручение. Неприятно поразил и сам факт, что Даня пишет Вере.
На улице он остановился и рассмотрел портрет Нади еще раз, на ярком дневном свете.
Ему хотелось разгадать загадку этого лица, так поразившую его. Теперь необыкновенное лицо Нади взволновало его еще сильнее. Что-то гордое и презрительное, почти злое, было в этом лице. И одновременно — что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное. Такое сочетание возбуждало чувство сострадания. Ее ослепляющая красота была невыносимой: красота бледного лица, чуть впалых щек, горящих глаз... Странная красота! Саша смотрел, наверное, с минуту, потом вдруг спохватился, оглянулся по сторонам и быстро поцеловал портрет.

Когда он вернулся в квартиру, лицо его было совершенно спокойным.
Дверь открыла Вера.
- Даниил Кондратьевич просил передать, — Саша отдал ей записку.
Вера взяла записку и как-то странно на Сашу взглянула. Ни малейшего смущения, разве что немного спокойного удивления, да и оно, похоже, относилось к одному Саше: «Он уже и в это влез?.. Он вместе с Данькой?» Они постояли несколько секунд друг напротив друга, потом Вера слегка улыбнулась и ушла в свою комнату.

Банкирша молча и чуть брезгливо рассматривала портрет Нади.
- Да, хороша, — признала она наконец. — Вы, значит, вот такую красоту цените? — спросила она у Саши.
- Да... такую...
- То есть именно такую?
- Именно такую.
- За что?
- В этом лице... много страдания... — пробормотал Саша, как бы невольно, как бы думая вслух, а не отвечая на вопрос.
- Вы бредите, — отрезала банкирша и надменным жестом отшвырнула журнал.
Его взяли Валя с Викой, тут и Вера вернулась.
- У, сила! — невольно воскликнула Вика, жадно всматриваясь в портрет.
- Где? Какая сила? — резко спросила Елизавета Прокофьевна.
- Такая красота — сила! С такой красотой можно мир перевернуть! — Вика задумчиво ушла к своему мольберту.
Вера только мельком взглянула на портрет, прищурилась, выдвинула нижнюю губку и села в сторонке.
Банкирша набрала номер.
- Даниил Кондратьевич, зайдите к нам. Прямо сейчас, — сухо сказала она и положила трубку.
- Мама! — испугалась Валентина.
- Я хочу ему пару слов сказать. Хватит! — раздраженно отрезала Панчина, останавливая ненужный разговор. Но, помолчав пару минут, сама же и не выдержала. — Видите ли, Александр, у нас здесь теперь сплошные секреты! Так требуется, этикет какой-то, глупо. И это в таком деле, в котором нужна откровенность, ясность, честность. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки...
- Мама, перестань... — опять попыталась остановить ее Валентина.
- Чего тебе, доченька? Тебе самой они, что ли, нравятся? А что Саша слушает, так мы друзья. Я с ним по крайней мере. Хорошо встречать людей, хороших, конечно, а злых и капризных — не надо. Капризных особенно, тех, которые сегодня решают одно, а завтра говорят другое. Понимаете, Валентина Ивановна? Они, Саша, говорят, что я чудачка, а я умею различать. Сердце — главное. А остальное вздор. Ум тоже нуженн, конечно... может быть, ум-то и самое главное. Не ухмыляйся, Вера, я себе не противоречу: дура с сердцем и без ума — такая же несчастная дура, как и дура с умом без сердца. Старая истина. Я вот дура с сердцем без ума, а ты дура с умом без сердца. Обе несчастные, обе и страдаем.
- Чего это ты, мам, интересно, так страдаешь? — не утерпела Вика, которая, похоже, одна оставалась веселой.
- Во-первых, из-за слишком умных дочек, — отрезала Панчина. — Этого уже хватит. Об остальном не хочу говорить. Наговорились. Посмотрим, как вы обе (я Веру не считаю) с вашим умом вывернетесь, и будете ли вы, многоуважаемая Валентина Ивановна, счастливы с вашим почтенным господином?.. А!.. — воскликнула она, увидев входящего Даню. — Вот идет еще один брачный союз. Здравствуйте! — и, не пригласив сесть, огорошила:
- Вы женитесь?
- Кто?.. В каком смысле?.. — бормотал ошеломленный Даня.
- Вы — женитесь? Что тут непонятного?
- Н-нет... я... н-нет, — солгал Даня и даже покраснел от смущения. Он взглянул на сидевшую в стороне Веру и быстро отвел глаза. Вера смотрела на него совершенно спокойно.
- Нет? Вы сказали «нет»? — уточнила Елизавета Прокофьевна. — Запомним. Сегодня, в среду утром, на мой вопрос вы ответили «нет». Что у нас сегодня, среда?
- Кажется, среда, — ответила Вика.
- Число?
- Двадцать четвертое, — ответил Даня.
- Двадцать четвертое? Это хорошо. Теперь возвращайтесь, у вас, кажется, много дел. И мне пора одеваться и ехать. Возьмите ваш журнал. Передайте привет несчастной Нине Александровне.
Потом обернулась к Александру:
- До свидания, Саша, голубчик! Заходи почаще. И послушай, милый: я верю, что тебя именно для меня Бог привел в Москву из Америки. Может быть, будут у тебя и другие дела, но главное, ты — для меня. Бог именно так рассчитал. До свидания, милые. Валя, можно тебя на минутку?
Елизавета Прокофьевна вышла.
Даня, растерянный, злой, взял журнал и с натянутой улыбкой обратился к Саше:
- Я сейчас домой. Могу подвезти.
- Подождите, Саша, — сказала вдруг Вера, подымаясь. — Вы еще обещали свою программку установить. Сейчас притащу свой ноутбук...
И она вышла.
- До свидания, Александр, и я пойду, — сказала Вика. Она крепко пожала Саше руку, улыбнулась ему приветливо и вышла. На Даню она не посмотрела.
- Это вы, — набросился Даня на Сашу, когда все вышли. — Это вы разболтали им, что я женюсь!
- Вы ошибаетесь, — вежливо ответил Саша. — Я и не знал, что вы женитесь.
- Вы слышали, как Иван Федорович говорил, что сегодня вечером у Нади все решится! Не врите! Откуда иначе они могли узнать? Кто же, черт возьми, еще мог им передать?
- Я ни слова про это не говорил.
- Передали записку? Ответ есть? — вспомнил вдруг Даня. Но вернулась Вера, и Саша ничего не успел ответить.
- Вот, Саша, — сказала Вера, положив на столик свой дорогой портативный компьютер. — На такой ведь тоже можно установить? Не обязательно ведь большой монитор. Что-нибудь поинтереснее, ладно?
Разговаривая с Сашей, она как бы и не замечала, что Даня тоже тут. Но пока Саша возился со своими дискетами, Даня подошел к Вере и дрожащим, прерывающимся голосом прошептал:
- Только одно слово, Вера, и я спасен... Только одно!
Саша быстро повернулся и посмотрел на обоих. Лицо Дани выражало настоящее отчаяние. Казалось, он сказал это не думая, потеряв голову. Вера смотрела на него несколько секунд с тем же спокойным удивлением, с каким недавно смотрела на Сашу. И, похоже, это спокойное удивление, это недоумение было для Дани страшнее самого сильного презрения.
Посмотрев на Сашу, Вера спросила:
- Не обязательно ведь опять про этого... как его... игумена Пафнутия... Я думаю, можно там какой-нибудь другой текст написать? Это не сложно?
Саша немного смутился:
- Если прямо сейчас... Это займет некоторое время...
- Пожалуй, вы правы, — сказала Вера. — Сделаете не спеша, потом установите. Текст пусть будет такой: «Торг здесь неуместен». Я уверена, что вы для меня постараетесь. До свидания, Саша... Постойте, — прибавила она, как будто что-то вспомнив, — пойдемте, я хочу вам подарить кое-что на память.
Саша пошел за ней. Но, выйдя в коридор, Вера остановилась.
- Прочти это, — сказала она и протянула ему записку Дани.
Саша удивленно посмотрел на Веру, но записку взял.
- Ведь я же знаю, что ты ее не читал. И он тоже не мог тебе прочесть. Читай, я хочу, чтобы ты прочел.
Саша прочел:
«Сегодня может решиться моя судьба (ты знаешь — как). Я должен буду сказать: да или нет. Я не смею ничего от тебя требовать. Но когда-то ты произнесла одно слово, которое осветило мою мрачную жизнь, наполнило ее смыслом. Спаси меня! Скажи опять одно-единственное слово. Скажешь «не надо, Даня» — и я никуда сегодня не пойду. Что тебе стоит! Это будет только как знак твоего сострадания! И ничего больше! Я не смею на что-то еще надеяться, я недостоин этого. Но если ты хочешь, чтобы я сказал «нет», я вернусь к своей убогой, рутинной жизни. Но смотреть на свое отчаянное положение буду уже по-другому — с радостью. У меня появятся новые силы для борьбы! Скажи, как мне поступить? Эта просьба — последнее движение утопающего, пока еще способного спастись. Д.И.»
- Он утверждает, — резко сказала Вера, — что совет не жениться меня ничем не обяжет. Он сам дает мне в этом письменную гарантию своей запиской. Заметь, как наивно подчеркивает он некоторые словечки, как грубо маскируется. А ведь он прекрасно знает, что если бы решил все сам, не ожидая моего совета, даже не говоря мне об этом, — без надежды на мою любовь — то я, может быть, и стала бы его другом. Он это знает совершенно точно! Но у него душа грязная: он знает и не решается. Он знает и все-таки просит гарантий. Просто так поверить — не может! Он хочет вместо денег получить надежду на мою любовь. Насчет же какого-то «слова», которое будто бы я произнесла — он нагло врет. Однажды просто пожалела его... Но он сразу возомнил неизвестно что! Я это сразу поняла. И с тех пор — постоянно на меня охотится. Ладно, хватит. Отдай ему записку. Когда уйдете, разумеется, не раньше.
- А что сказать?
- Ничего. Это самый лучший ответ. Ты что, у него жить будешь?
- Переночую. Мне Иван Федорович посоветовал. Пока не устроюсь.
- Берегись его, я тебя предупреждаю. Он не простит того, что ты возвратишь ему записку.
Вера слегка пожала руку Саше и вышла. Даже не улыбнулась.
- Я сейчас, только рюкзачок возьму, — сказал Саша Дане, — и пойдем.
Даню уже просто трясло от сдерживаемого бешенства и нетерпения.
- Ответ! Ответ! — накинулся Даня на Сашу, как только они вышли на улицу. — Что она вам сказала? Вы передали письмо?
Саша молча подал ему его записку. Даня остолбенел.
- Как? Моя записка! — воскликнул он. — Он и не передавал ее! Черт, я должен был догадаться! Пр-р-ро-клят... Понятно, что она ничего не поняла! Да как же, как же, как же вы не передали, о, пр-р-роклят...
- Передал. Сразу же, когда вернулся. А потом Вера мне ее обратно отдала.
- Когда?
- Только что, когда мы выходили из комнаты. Она дала мне записку, велела прочесть и передать вам обратно.
- Про-че-е-сть? — уже просто заорал Даня. — Прочесть! Ты читал? — Он застыл посреди тротуара, даже рот разинул.
- Да, прочел.
- И она сама, сама дала прочесть? Сама?
- Сама. Поверьте, иначе я бы не прочел.
Даня с минуту молчал.
- Быть не может! Она не могла. Ты врешь! Ты сам прочел!
- Я говорю правду, — спокойно ответил Саша. — И мне очень жаль, что это производит на вас такое неприятное впечатление.
- Но она хоть сказала что-нибудь при этом? Что-нибудь ответила же?
- Да, конечно.
- Так говори же, говори, о, черт!.. — заорал Даня.
- Она сказала мне, что вы ее ловите. Что вы хотите поймать ее с помощью того совета, которого просите. Надеждой на любовь Веры вы хотите компенсировать другую надежду — на огромную сумму, обещанную в придачу к Наде. Что если бы вы, не торгуясь и не требуя гарантий, решили все сами, то она, может быть, и стала бы вашим другом. Вот и все, кажется. Да, еще: я спросил, уже взяв записку, что ответить? Она сказала, что без ответа будет самый лучший ответ, — кажется, так. Извините, если я забыл ее точное выражение — передаю, как сам понял.
Даня просто взбесился.
- А! Так вот как! Так мои записки в окно швырять! А! Значит, торг здесь неуместен? Еще как уместен! Еще посмотрим! За мной еще много... Увидим, увидим!.. Сучка!
Он чуть не сломал ключ, пытаясь открыть дверцу своей «Ауди», пнул зачем-то ногой бампер, газанул так, что мотор взвыл. Саша еле успел впрыгнуть в машину, как Даня рванул ее с места, чуть не сбив проходившую старушку и подрезав бешено засигналившее такси. Он бормотал что-то, грозил кому-то кулаком, не обращая внимания на сидящего рядом Сашу. Будто был один — настолько считал Сашу за ничто. Но вдруг, на первом светофоре, что-то сообразил и повернулся:
- Но ты-то, ты!.. («Идиот!» — прибавил он про себя.) Только что познакомились, и вдруг — такое доверие! Как же так?.. — ко всем мучениям Дани прибавилась еще и невыносимая зависть.
- Боюсь, не сумею объяснить, — ответил Саша. Даня злобно посмотрел на него.
- Это уж... не доверие ли она тебе свое... подарила? Ведь она что-то собиралась подарить?
- Похоже.
- Да за что же, черт возьми? Чем ты ей так понравился? — Сзади сигналили, Даня тронулся. — Что же ты наплел там такого? Расскажи поподробнее, умоляю!
- Попробую. Сначала мы стали говорить об Америке.
- К черту Америку!
- Потом о смертной казни...
- О смертной казни?
- Да. Так, к слову пришлось... Потом я им рассказывал о том, как прожил там эти годы, и одну историю про несчастную американскую девушку...
- К черту несчастную девушку! Дальше!
- Потом, что профессор Шнейдер говорил о моем характере...
- Провалиться Шнейдеру и наплевать на все характеры! Дальше!
- Дальше я стал говорить о лицах, и сказал, что Вера почти такая же красивая, как Надя Барашкова. Тут-то и проговорился про журнал...
- А про то, о чем мы с Панчиным говорили утром в кабинете? Нет? Нет?
- Повторяю: нет.
- Да откуда же, черт... А Вера записку старухе не показывала?
- Точно не показывала. Я все время был в комнате с Елизаветой Прокофьевной.
- Не заметил, не говорил, не показывал... — воскликнул Даня. — И рассказать ни хрена не может! Вот идиот пр-ро-кля-тый!
Даня был уже до того взбешен, что еще немного, и стал бы плеваться. Но Саша наконец не выдержал.
- Я должен вам заметить, Даниил Кондратьевич, — сказал он негромко, — что раньше я действительно был тяжело боллен. Но я давно уже выздоровел, и теперь мне немного неприятно, когда меня в глаза называют идиотом, дебилом и кретином... Я, конечно, понимаю ваше состояние. Но мне это все равно очень не нравится. Остановитесь, пожалуйста. Я думаю, пятидесяти долларов на гостиницу хватит...
Даня смутился.
- Простите, Саша, — мгновенно изменив тон, даже немного робко сказал он. — Ради бога, извините! Вы видите, как мне хреново! Вы еще почти ничего не знаете, но если бы вы знали все, то, наверное, извинили бы меня. Я действительно свинья...
- Ну хорошо. Я и в самом деле вижу, как вам сейчас тяжело. Поэтому вы и сорвались. Едем к вам. Я с удовольствием...
«Нет, его теперь нельзя отпускать! — думал Даня, косясь на Сашу. — Этот жулик все выпытал, а потом снял маску... Это что-то значит. А вот мы увидим! Все решится, все, все! Сегодня же!»
Они припарковались у дома Иволгиных.

Глава 8. Генерал Иволгин и рядовой Бельдыев

Иволгины жили на третьем этаже добротного, хотя и запущенного, «сталинского» дома. Просторные светлые комнаты, две ванные, огромный, высокий коридор — после недавнего — по всему было заметно -- ремонта квартира приобрела вполне достойный вид.
Кроме мамы, Нины Александровны, и сестры Эллы с Даней жили его отец и младший брат. Отец Дани был генералом. В отставке, конечно, но самым настоящим. Брату было тринадцать лет, звали его Коля. Генерал Иволгин и Коля жили в одной комнате — без присмотра мальчика генерал уже почти не мог обойтись.
Даня первым делом отвел Сашу познакомиться с матерью и сестрой.
У Нины Александровна и Эллы был гость. Они о чем-то серьезно разговаривали, но замолчали, когда Даня провел Сашу в комнату.
Нине Александровне было лет пятьдесят. Худое, осунувшееся лицо, темные круги под глазами придавали этой невысокой изящной женщине болезненный вид. Но выражение лица и взгляд были довольно приятными. Одета, правда, была как-то совсем уж по-старушечьи, во что-то темное, невзрачное. Но по всему было видно, что женщина она деловая, даже жесткая, что были у нее в жизни и лучшие времена.
Элле Иволгиной было года двадцать три. Худощавая, с не слишком красивым, но симпатичным и привлекательным личиком, она была очень похожа на мать. Даже одета была похоже — во все темное, немного мешковатое. Саша почувствовал, что взгляд ее серых глаз может быть очень веселым и ласковым. Хотя в последнее время Элла бывала чаще всего серьезной и задумчивой, иногда даже слишком. Но вела она себя — как и мать — очень уверенно и решительно. Из-за молодости, наверно, была даже поэнергичнее Нины Александровны. Ее вспыльчивости Даня иногда серьезно побаивался.
Побаивался ее и сидевший в кресле гость. Эдику Птицыну, близкому приятелю Дани, было лет тридцать, и выглядел он так, как должен выглядеть обычный бизнесмен — скромный, но изящный костюм, неброский галстук. Птицын был очень вежливым, но как-то слишком уж солидным. Умел поддержать светскую беседу, но чаще помалкивал. В целом производил впечатление, пожалуй, приятное. Бизнес Птицина начался когда-то с валютных махинаций и до сих пор крутился вокруг обналичивания, кредитов и тому подобных дел. Птицын любил Эллу. Элла с ним дружила, но любит ли его — еще не решила. Птицын, впрочем, не отчаивался. Нина Александровна была к нему ласкова, в последнее время стала даже обсуждать с ним некоторые семейные проблемы.
Даня сухо поздоровался с мамой (на сестру даже не посмотрел), подробно, но немногословно рассказал о Саше и тут же увел Птицына из комнаты. Нина Александровна сказала Саше несколько положенных в такой ситуации слов, позвала Колю и попросила отвести нового жильца в его комнату.
Коля оказался довольно симпатичным и общительным пацаном.
- А где ваш багаж? — удивился он.
- Да вот, только рюкзачок, — показал Саша.
- А Даня сказал, что вы сегодня из Америки прилетели.
- Прилетел.
- Только с этим рюкзачком? — не поверил Коля.
- А что тут такого?
- Круто!
Они вошли в довольно просторную, светлую комнату. После ремонта еще немного пахло краской. Элла принесла белье.
- У вас чемодан? — сухо поинтересовалась она.
- Нет, только рюкзачок. Да, вот этот. Ваш брат тоже удивился, что чемоданов нет.
- Я думал, не стырил ли Херащенко, — заметил Коля.
Херащенко, тот самый сосед, о котором с таким отвращением вспоминал Панчин, частенько захаживал в гости к генералу.
- Не мели ерунды, — строго сказала Элла и, вяло обменявшись с братом парой колкостей, увела его.
Выходя, они столкнулись с Даней.
- Отец дома? — спросил Даня Колю и шепнул ему что-то на ухо.
Коля кивнул головой и ушел.
- Извините, Саша. Еще только пару слов, совсем закрутился... Огромная просьба. Пожалуйста, если вас не затруднит, не болтайте здесь о том, что у меня с Верой сегодня произошло. А там — о том, что здесь увидите, здесь тоже черт-те что творится... Хотя бы сегодня постарайтесь, хорошо?
- Я болтал намного меньше, чем вы думаете, — с некоторым раздражением ответил Саша. Отношения между ними становились все хуже и хуже.
- Возможно. Но уж слишком много я сегодня из-за вас пережил. Одним словом, я вас очень прошу.
- А собственно, Даниил Кондратьевич, почему я не мог тогда упомянуть о портрете? Ведь вы меня не просили.
- Фу, какая скверная комната, — заметил Даня, презрительно осматриваясь. — Краской еще пахнет, и окна на проспект выыходят...
Даня явно хотел сказать что-то еще, но не решался начать. Тут заглянул Птицын и куда-то увел его.
Саша сходил в душ, переоделся и немного посидел на кровати. Потом вышел покурить на лестницу. И тут из квартиры напротив появился Херащенко: рыжий здоровяк лет тридцати с заплывшими бегающими глазками. Сначала он приоткрыл дверь и высунул голову. Потом дверь медленно открылась, но Херащенко продолжал, прищурившись, рассматривать Сашу с порога. Наконец он вышел, прислонился к перилам и негромко, серьезно произнес:
- Херащенко.
- И что? — Саша чуть не рассмеялся.
- Сосед.
- Хотите познакомиться?
- Э-эх! — Херащенко взъерошил волосы, вздохнул и стал смотреть куда-то в угол. — У вас деньги есть? — спросил он вдруг.
- Немного.
- Сколько?
- Пятьдесят долларов.
- Покажите.
Саша вынул из кармана джинсов сложенную бумажку и отдал Херащенко. Тот развернул, посмотрел с двух сторон и на свет.
- Довольно странно, — сказал он задумчиво. — Отчего бы им буреть? Эти пятидесятидолларовые бумажки иногда ужасно буреют. А другие, наоборот, совсем линяют. Возьмите, — он отдал Саше купюру. — Вы тут жить будете?
- А что?
- Хочу вас предупредить: во-первых, денег мне взаймы не давать, потому что я обязательно буду просить.
- Хорошо.
- Во-вторых, ко мне постарайтесь не очень часто заходить. Я сам к вам приду, не беспокойтесь. Генерала видели?
- Нет.
- И не слышали?
- Нет.
- Ну, так увидите и услышите. Он даже у меня просит денег взаймы! Прощайте. Разве можно жить с фамилией Херащенко? — и он ушел.
Уже потом Саша узнал, что у Херащенко просто такой стиль общения: изумлять всех оригинальностью и веселостью. Обычно у него это не выходило. Некоторые даже обижались, но он терпел и продолжал стараться.
Вернувшись в комнату, Саша увидел там высокого, крепкого старика с болезненно-розовым лицом, белоснежными усами и большими выпученными глазами. Осанка была гордой, но свитер на груди — весь в каких-то жирных пятнах, грязный, засаленный. От старика несло водкой, но держался он хорошо. Не спеша приблизившись к Саше, старик с приветливой улыбкой, молча взял его за руку и, не отпуская, некоторое время вглядывался в его лицо, как бы не веря собственным глазам.
- Он! Он! — сказал он наконец тихо, но торжественно. — Как живой! Слышу, повторяют знакомое и дорогое имя, и припомнил безвозвратное прошлое... Саша Гагарин?
- Да.
- Генерал Иволгин, отставной и несчастный. Можно узнать ваше отчество?
- Александр Сергеевич.
- Так, так! Сын моего друга, можно сказать, товарища детства, Сергея Петровича?
- Мой отец был Сергеем Павловичем.
- Павлович, — совершенно спокойно поправился генерал, как будто просто нечаянно оговорился. Он сел и, взяв Сашу за руку, посадил рядом. — Я вас на руках носил.
- Неужели? — спросил Саша. — Мой отец уже двадцать лет как умер.
- Да. Двадцать лет, двадцать лет и три месяца. Вместе служили...
- Да, и отец был военным. ПВО Московского округа...
- Западного! Перевод в Западный округ состоялся почти накануне смерти. Как я был потрясен его внезапной кончиной. Ваша матушка...
Генерал прервался, как бы от грустного воспоминания.
- Да, и она тоже полгода спустя умерла от воспаления легких, — сказал Саша.
- Не от воспаления. Не от воспаления, поверьте старику. Я тут был, я и ее хоронил. С горя по любимому мужу, а не от воспаления легких. Да, помню вашу матушку! Молодость! Как однажды мы с вашим отцом, друзья с детства, чуть не убили друг друга!
Саша начал слушать уже с некоторым недоверием. Чтобы за один день столько совпадений!..
- Я был страстно влюблен в вашу маму. Она тогда уже была невестой моего друга. Он заметил мои чувства, а человек был гордый. Приходит ко мне ни свет ни заря, будит. Я все понял. Встаю, вижу — дело серьезное. Одеваюсь, он ждет. Я тоже был молодой, горячий, смог бы за себя постоять. Встали напротив и молча глядим друг на друга. Понимаем, что биться придется насмерть. Вдруг — слезы градом у обоих из глаз. У обоих, у обоих одновременно! Ну, тут, ясное дело, объятия, борьба великодушия. Он кричит: твоя, я кричу: твоя! Одним словом... одним словом...
- Александр Сергеевич, мама вас просит зайти на минутку, — крикнул заглянувший в дверь Коля. Саша хотел подняться, но генерал положил ладонь на его плечо и опять дружески усадил.
- Как старый друг вашего отца, сразу хочу предупредить, — сказал генерал, — вы видите сами, в каком я состоянии. У наас в доме трагедия! Нина Александровна — женщина редкая. Элла Кондратьевна, дочь ммоя, — редкая дочь! Мне, которому сулили должность командующего Дальневосточным военным округом!.. Но вам мы рады всегда. Хотя, повторяю, в доме трагедия!
Саша с любопытством слушал.
- Готовится брак, и брак редкий. Брак шлюхи и молодого человека, который мог бы быть министром финансов. Эту женщину введут в дом, где моя дочь и где моя жена! Но пока я дышу, этого не будет! Я лягу на пороге, и пусть перешагнет через меня!.. С Данилой я теперь почти не разговариваю, видеть его не хочу. Я вас просто предупреждаю... если...
- Александр, сделайте одолжение, зайдите ко мне, — позвала Нина Александровна, сама уже появившаяся у дверей.
- Вообрази, дорогая! — воскликнул генерал. — Оказывается, я нянчил Сашу, когда он был совсем еще маленьким!
Нина Александровна промолчала. Саша пошел за ней. Они вошли в ее комнату и сели, но как только Нина Александровна начала очень торопливо и вполголоса что-то говорить — явился муж. Нина Александровна замолчала и с досадой принялась перекладывать какие-то журналы. Генерал был в превосходнейшем настроении.
- Сын моего друга! — воскликнул он, обращаясь к жене. — И так неожиданно! Я и не надеялся. Дорогая, неужели ты не помнишь покойного Сергея Павловича? Ты еще застала его... в Калининграде?
- Я не помню Сергея Павловича. Это ваш отец? — спросила она Сашу.
- Отец. Но он умер, кажется, не в Калининграде, а в Свердловске, — робко возразил Саша генералу. — Я слышал от Павлищева...
- В Калининграде, — подтвердил генерал, — перед самой смертью состоялся перевод в Калининград, еще до того, как он заболел. Вы были еще слишком маленький и не можете помнить ни перевода, ни переездов. Павлищев же мог ошибиться, хотя и превосходнейший был человек.
- Вы и Павлищева знали?
- Редкий был человек, но не он, а я был свидетелем смерти вашего отца. Лично закрыл ему глаза.
- Отец мой ведь умер под следствием, — возразил Саша. — Я так и не смог узнать, за что именно его посадили. Он умер в тюремном госпитале.
- А, это по делу о рядовом Бельдыеве. Вашего отца оправдали бы.
- Как? Вы все это знаете? — с огромным любопытством спросил Саша.
- Еще бы! — воскликнул генерал. — Суд несколько раз переносили. Дело невозможное! Даже, можно сказать, мистическое: умирает майор Ларионов, начальник части. Ваш отец временно назначается исполняющим его обязанности, хорошо. Рядовой Бельдыев совершает кражу, выносит два ящика тушенки со склада, все пропивает. Хорошо. Сергей Павлович, — и заметьте, это было в присутствии политрука и зампотылу, — распекает Бельдыева и грозит ему трибуналом. Очень хорошо. Бельдыев идет в казарму, ложится на нары и через четверть часа умирает. Случай неожиданный, но — бывает. Вскрытие показывает обширный инфаркт, тело Бельдыева отправляют на родину, «груз 200», похороны, все такое. Сергей Павлович пишет рапорт, Бельдыева исключают из списков. Кажется, чего бы лучше? Но ровно через полгода на бригадном смотре рядовой Бельдыев как ни в чем не бывало оказывается в третьей роте второго батальона Новоземлянского мотострелкового полка той же бригады и той же дивизии!
- Как! — воскликнул Саша.
- Господи! — почти с тоской обратилась к нему вдруг Нина Александровна. — Мой муж ошибается.
- Дорогая моя, легко сказать, что это ошибка, но что бы ты сама делала в такой ситуации? Все зашли в тупик. Я первый сказал бы — ошибка! Но, к несчастью, я был свидетелем, сам входил в комиссию. Все очные ставки показали, что это тот самый, совершенно тот же самый, умерший полгода назад рядовой Бельдыев. Случай действительно редкий, почти невозможный, я соглашаюсь, но...
- Папаша, обедать! — позвала Элла.
- Прекрасно! Я уже проголодался... Но случай, согласитесь, необычный...
- Суп остынет, — с нетерпением сказала Элла.
- Иду, иду, — и генерал, продолжая что-то бормотать, вышел из комнаты.
- Вы должны извинить Кондратия Александровича, — сказала Нина Александровна. — Он, впрочем, не будет вас сильно беспокоиить. Простите его. Согласитесь сами, у всякого есть свои недостатки и свои... особенности. Только об одном очень прошу: пожалуйста, если он... попросит у вас денег... не давайте, ладно? Что это, Эллочка?
Элла принесла журнал с портретом Нади Барашковой. Нина Александровна вздрогнула и сначала с испугом, потом с горечью стала рассматривать портрет. Наконец вопросительно взглянула на Эллу.
- Сама сегодня ему подарила, — объяснила та.- А вечером, вроде бы, все у них решится.
- Сегодня вечером?! — в отчаянии воскликнула Нина Александровна. — Значит, уже никакой надежды?! Он тебе сам, что ли, показал?
- Птицын рассказал. А журнал там, у стола, на полу валялся, раскрытый.
- Александр Сергеевич, — спросила вдруг Нина Александровна. — Я, собственно, почему вас звала. Вы давно знаете Даню? Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?
Саша очень кратко рассказал о себе.
- Я не выпытываю чего-нибудь о Дане, — заметила Нина Александровна, — не подумайте. Если он о чем-то не хочет ррассказывать, не надо, ему виднее. Я просто удивилась, что Даня при вас и потом, когда вы ушли, на мой вопрос о вас отвечал: «Он все знает, церемониться нечего!» Что это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере...
Вошли вдруг Даня и Птицын, Нина Александровна сразу замолчала. Портрет Нади лежал на самом видном месте. Даня, увидев его, нахмурился.
- Сегодня, Даня? — спросила вдруг Нина Александровна.
- Что сегодня? — встрепенулся Даня. И вдруг набросился на Сашу. — А, вы уже и тут успели!.. Это болезнь, что ли, у вас такая? Удержаться не можете? Да поймите же наконец...
- Даня, это я рассказал... — смущенно перебил Птицын.
Даня замолчал, но извиниться и не подумал — стоял хмурый, ждал скандала.
- Если все кончено, то можно уже и не нервничать, — сказала Нина Александровна. — Не хмурься, пожалуйста, Даня, я ни о чем не стану расспрашивать. Уверяю тебя, я смирилась, так что сделай одолжение, не беспокойся.
Она сказала это совершенно спокойно. Даня был удивлен, но молчал и осторожно смотрел на мать, ожидая подвоха. Нина Александровна заметила эту осторожность и с горькой улыбкой прибавила:
- Ты все еще сомневаешься и не веришь мне. Не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как раньше, с моей стороны по крайней мере. Я хочу, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь. Наверное, так уж суждено... Но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе или разойдемся. Разумеется, я отвечаю только за себя, у Эллы, может быть, другое отношение ко всему этому.
- У нее конечно! — воскликнул Даня, презрительно глянув на сестру. — Мама! Клянусь в который раз: никто и никоогда не осмелится тебя обидеть, пока я тут, пока я жив. Кто бы ни переступил через наш порог, я настою на уважительном отношении к тебе...
Даня так обрадовался словам матери, что примирительно, почти нежно смотрел на нее.
- Я за себя и не боялась, Даня. Я не о себе беспокоилась все это время. Говорят, сегодня у вас все решится?
- Что-то вроде того...
- Мы недели три старались об этом не говорить, и правильно. Теперь, когда все уже кончено, я только одно хочу понять. Ведь ты ее не любишь? Неужели ты ее, такую... такую...
- Ну, опытную, что ли?
- Я не так хотела выразиться. Неужели ты до такой степени смог запудрить ей мозги?
Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг в этом вопросе. Даня постоял, подумал с минуту и, не скрывая насмешки, ответил:
- Ты опять не утерпела, мама. И опять разговор закончится, как всегда. Ты сказала: не будет ни расспросов, ни упреков, а они уже начались! Давайте остановимся. Я тебя очень люблю. От такой сестры другой уже сто раз сбежал бы — вон как она на меня смотрит! Закончим на этом! Я уж было обрадовался... И почему вы решили, что я обманываю Надю? А насчет Эллы — это ее проблемы, и хватит. Хватит!
Даня возбужденно ходил по комнате.
- Я сказала: или она, или я! И тоже слово сдержу, — сказала Элла.
- Из упрямства! — заорал Даня. — Из упрямства и замуж не выходишь! Чего фыркаешь? Мне плевать, Элла Кондратьевна! Хоть сейчас проваливай! Надоело... Как! Вы решаетесь нас наконец покинуть, Александр Сергеевич? — закричал он Саше, увидав, что тот встает..
Саша обернулся в дверях, чтобы что-то ответить, но, увидев по взбешенному выражению Даниного лица, что любое слово может довести его теперь до полной истерики, молча вышел.
Проходя мимо входной двери, он услышал странное электрическое хрипение и жужжание. Он открыл дверь и вздрогнул: перед ним стояла Надя Барашкова.
- У вас звонок не работает! — сердито сказала Надя, приняв, по-видимому, Сашу за охранника или шофера. Сброшенная в расчете на обычную мужскую услужливость шубка плюхнулась на пол. — Ну вот, теперь шубу уронил, олух! Уволить тебя надо. Хозяева дома?
Саша растерянно пошел с поднятой шубой в руках позвать кого-нибудь.
- Ну вот, теперь с шубой идет! Шубу куда попер? Ты сумасшедший, что ли?
Надя, продолжая ворчать (Саша расслышал слова «кретин» и «идиот»), разулась и пошла за Сашей.
Саша потрясенно таращился на нее. Она засмеялась — усмехнулся и он, но языком все еще не мог пошевелить.
- Проходите, Надежда Кирилловна, — пробормотал Саша, открывая дверь.
- Ты меня знаешь? — удивилась она. — Я тебя не помню. Что за крик? — Надя испуганно остановилась.
- Выясняют отношения, — ответил Саша и вошел первым.
Скандал дошел до высшей точки. Нина Александровна уже давно забыла, что она «смирилась». Сердитый Птицын защищал Эллу от Дани. Элла и сама была не робкого десятка, но Данила в этот раз разбушевался совсем не на шутку.
Саша громко сказал:
- К вам Надя!

Глава 9. Болонка племянницы
заместителя генерального прокурора

Наступила тишина.
Надя впервые пришла в дом Иволгиных. В разговорах с Даней она никогда и не заикалась о том, чтобы познакомиться с его родными, а в последнее время даже не упоминала о них, будто их вовсе не было. Даня, хотя немного и радовался, что тяжелый разговор откладывается, в глубине души все-таки обижался. В любом случае, он ждал от нее насмешек, колкостей в адрес своих родных — но не такого внезапного визита. Она даже не позвонила! Даня точно знал: Надя в курсе того, что думают и говорят о ней его домашние. Но теперь, именно в тот день, когда она обещала ему ответить, сам ее приход показался Дане ответом.
Надя, слегка оттолкнув Сашу, вошла в комнату.
- Вы специально такой тихий звонок сделали? — весело спросила она, чмокая в щечку подскочившего к ней Даню. — Что это у тебя с лицом? Познакомь меня, пожалуйста...
Растерявшийся Даня подвел ее сначала к Элле. Они, прежде чем протянули друг другу руки, обменялись странными взглядами. Надя, впрочем, прикидывалась веселой. Но Элла смотрела на Надю мрачно. Только заметив страшный взгляд Дани, поняла все-таки, что значила для ее брата эта минута, и чуть-чуть из вежливости улыбнулась. Нина Александровна, которую Даня, сбившись окончательно, отрекомендовал после сестры и даже подвел первую к Наде, была любезнее. Но только она успела начать о своем «особенном удовольствии», как Надя, не дослушав ее, обернулась к Дане:
- Ничего, что я без звонка? По-свойски, так сказать? Удивила? — она засмеялась.
Даня покраснел и попытался что-то ответить, но Надя опять перебила:
- Ничего квартирка, — осмотревшись, обратилась она вдруг к Нине Александровне. — Большая. Убираться, наверное, тяжело...
Нина Александровна растерянно кивнула.
- Мы, впрочем, только что ремонт... — начала она. Но Надя опять ее не слушала. Она посмотрела на Даню.
- Даня! Ну что у тебя за рожа! Ты бы видел! Ой, не могу!..
Она смеялась, а лицо Дани действительно менялось: ошарашенность прошла, но теперь он ужасно побледнел. Губы задрожали, молча, злобно, не отрываясь, он смотрел Наде в глаза. Саша, хотя и сам еще не до конца отошел от потрясения, успел заметить эти не обещавшие ничего хорошего перемены в лице Дани. Испугавшись, он машинально подошел к нему и прошептал:
- Воды, что ли, выпейте... — это было первое, что пришло в голову. — Нельзя так смотреть...
И весь взрыв обрушился на Сашу. Даня схватил его за плечо, Нина Александровна вскрикнула. Птицын шагнул вперед, Коля и Херащенко, стоявшие в дверях, тоже подались вперед. Но Даня все-таки взял себя в руки.
- Что вы, лечить меня собираетесь? — натянуто усмехнулся он. — Уж кого бы... Надя, познакомься. Восхитительный субъект, хоть я и сам только с утра с ним знаком. Александр Сергеевич Гагарин. Племянник, или вроде того, первого космонавта. Приехал к нам из Америки.
- Гагарин? Он Гагарин? А я его только что за охранника приняла... Ох! — Надя смущенно и внимательно смотрела на ССашу.
- Фигня, фигня! — влез Херащенко, радуясь, что драки не будет.
- Кажется, я даже обругала вас. Простите, пожалуйста! Херащенко, а ты откуда взялся? Только тебя не хватало. Как, Даня, прости, ты сказал?..
- Александр, — повторил Даня, подводя Надю к Саше. — Наш гость.
Сашу представляли как что-то редкое (и пригодившееся всем в качестве выхода из неприятной ситуации), чуть не подталкивали к Наде. Послышался даже чей-то поясняющий шепот: «Слабоумный...»
- Скажите, а почему вы не поправили меня, когда я... приняла вас за...? — поинтересовалась Надя, бесцеремонно рассмматривая Сашу. Казалось, она уже заранее готова была смеяться над каким-нибудь дурацким ответом.
- Я удивился. Так неожиданно вас увидел... — пробормотал Саша.
- А как вы узнали, что это я? Где вы меня раньше видели? Правда, кажется и я его где-то видела... И почему вы застыли тогда на месте, с открытым ртом? Что такого вы во мне увидели?
- Ну же, ну! — схватился за голову Херащенко. — Ну же! О, господи, чего бы я на такой вопрос наговорил! Да ну же... Пентюх же ты, Сашок, после этого!
- Да и я бы на вашем месте наговорил, — засмеялся Саша. — Сначала меня ваш портрет поразил, — ответил он Наде. — Потом я с Панчиными про вас говорил... А рано утром, еще в самолете, мне про вас Макар Барыгин рассказывал... Иду по коридору, опять о вас думаю — в дверь скребутся. Открываю — вы! Как тут не обалдеть?
- И что, даже по этому снимку можно узнать? Я же сейчас совсем не такая. Там и макияж другой, и прическа...
- Я по глазам. Будто видел их где-то раньше... но этого не может быть! Это я так... Я здесь и не был никогда. Может быть, во сне...
- Браво! — вскричал Херащенко. — Впрочем, ведь он все это всерьез, — закончил он с сожалением.
Действительно, Саша говорил взволнованно, сбивчиво и всерьез. Надя смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась.
Но тут в комнате появилось новое действующее лицо — генерал Иволгин. Он был в кителе, при всех орденах, усы его были браво закручены кверху... Этого Даня вынести уже не мог.
Самое страшное для тщеславного человека — стыд за своих родных. Происходило то, что несколько месяцев снилось Дане только в самых кошмарных снах: встреча его отца и Нади. Даня, чтобы избежать этого, или хотя бы оттянуть момент, даже собирался было сплавить папашу куда-нибудь из города. И вот теперь он начисто забыл об этой страшной опасности! Ну, а уж Кондратий Александрович сориентировался мгновенно. В кителе, при орденах!..
- Кондратий Александрович Иволгин, — с достоинством произнес нагнувшийся и улыбающийся генерал. — Старый несчастный солдат и отец семейства, счастливого надеждой заключить в себе такую прелестную...
Он не закончил. Херащенко быстро подставил ему сзади стул, и генерал шлепнулся на него, ничуть, впрочем, не смутившись. Вообще генерала было довольно трудно смутить. Он уселся прямо напротив Нади и медленно, эффектно поднес ее пальчики к своим губам. Надя, казалось, обрадовалась появлению Кондратия Александровича, о котором, конечно, слышала.
- Я слышал, что мой сын... — начал было генерал.
- Да, ваш сын! А вы сами — хороши! Почему никогда не зайдете? Прячетесь? Или сын вас прячет? Вам-то уж можно приехать ко мне, никого не компрометируя.
- Дети двадцатого века и их родители... — начал было опять генерал.
- Надежда Кирилловна! Отпустите, пожалуйста, Кондратия Александровича на минутку, его спрашивают, — громко сказала Нина Александровна.
- Отпустить? Куда это? Я так много о нем слышала, так давно хотела увидеть! Какие у него могут быть дела? Он ведь в отставке? Ах, генерал, не оставляйте меня, не уходите!
- Даю слово, что он приедет к вам сам, но теперь он нуждается в отдыхе.
- Кондратий Александрович, говорят, что вы нуждаетесь в отдыхе! — кокетливо вскрикнула Надя.
Генерал обиженно покосился на Нину Александровну:
- Дорогая! — укоризненно произнес он.
- Ты не уйдешь отсюда, мама? — спросила Элла.
- Нет, досижу до конца.
Надя совсем развеселилась. Она засыпала генерала вопросами, и через пять минут тот был в самом торжественном настроении. Генерал ораторствовал, все весело смеялись.
Коля дернул Сашу за рукав:
- Может, хоть вы его как-нибудь уведете? Пожалуйста! — у бедного мальчика от стыда даже слезы выступили на глазах. — Проклятый Данька! — прибавил он тихо.
- С Иваном Федоровичем Панчиным я действительно дружил, — разглагольствовал генерал. — Я, он и покойный Сергей Павлович Гагарин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были неразлучны, как Атос, Портос и Арамис. Но, увы, один в могиле, сраженный клеветой и пулей, другой перед вами и еще борется с клеветой и пулями...
- С пулями?! — воскликнула Надя.
- Они здесь, в моей груди, получены в Афгане. В плохую погоду я их чувствую. Но живу, как настоящий философ, хожу, гуляю. Как простой пенсионер играю во дворе в домино, смотрю телевизор. А с нашим Портосом, Панчиным, я уже три года не разговариваю. После той истории с болонкой...
- С болонкой? — заинтересовалась Надя.
- Глупая история, не стоит и повторять: из-за племянницы заместителя генерального прокурора, но... не стоит, право, не стоит.
- Ну пожалуйста, расскажите! — весело воскликнула Надя.
- И я еще не слышал! — заметил Херащенко.
- Кондратий! — раздался опять умоляющий голос Нины Александровны.
- Папа, тебя к телефону! — крикнул Коля.
- Глупая история, — начал генерал. — Полтора года назад, да, в августе, последние хлопоты перед отставкой, я уже в штатском, еду из Калуги. Ехать всего часа три, водитель попросился к куму на свадьбу — отпустил его, взял скромненько билет в СВ, вагон полупустой, сижу один, попиваю пивко, курю прямо в купе — сигару ребята подарили, оттягиваюсь. Окноо опущено, поезд грохочет, ветерок. Вдруг дамочка с болонкой запыхавшись влетает, плюх напротив и молча сидит. Я стал дым в окошко пускать. Болонка на коленках у нее, маленькая, с мой кулак размером, черная, лапки беленькие, не видел раньше таких. Ошейник серебряный, морда наглая. Дамочка молчит, молчит и вдруг — без предупреждения, совершенно ни с того ни с сего, как с ума сошла — выхватывает у меня сигару и бросает в окно! Я только рот раскрыл... Вагон несется. Дамочка дикая какая-то, а внешне — самая обычная: джинсовый костюмчик, довольно симпатичная, пухлая такая блондинка, румяная. Глаза на меня таращит. Я, ни слова не говоря, с необыкновенной вежливостью, с совершенной вежливостью, с подчеркнутой, так сказать, вежливостью, двумя пальцами беру осторожненько болонку за шиворот и шварк ее за окошко вслед за сигарой! Только взвизгнула! Вагон продолжает лететь...
- Ну вы изверг! — крикнула Надя, захлопав в ладоши.
- Браво! — засмеялся Херащенко. Усмехнулся и Птицын. Даже Коля одобрительно засмеялся.
- Ну, а она? — напомнила Надя.
- Дамочка? Ох... Тут все неприятности и начинаются... Влепила мне пощечину! Так же молча! Дикая женщина.
- Ну, а вы?
Генерал стыдливо потупился, помялся и тихонько сказал: — Увлекся!
- И больно? Больно?
- Ей-богу, не больно! Скандал вышел, но не больно. Я только один раз отмахнулся, пытался от нее защититься. Но хуже всего то, что эта дамочка оказалась подругой племянницы заместителя генерального прокурора. В общем, насели на меня. Еще она оказалась знакома с Елизаветой Петровной Панчиной. Я к Ивану Федоровичу: помоги, говорю! А он не то что помочь отказался, выгнал меня! Говорит, хозяйка болонки в больницу попала с сердечным приступом, чуть ли не траур по ней носит...
- Странно, — сказала вдруг Надя. — Дней пять назад я смотрела телевизор — а я часто смотрю телевизор, сижу и скачу с канала на канал — и видела точно такую же историю! Совершенно такую же! Экранизация какого-то романа XIX века, все один к одному: сигара, болонка, пощечины... Все как у вас. Даже болонка — и та черно-белая, с серебряным ошейником!
Генерал покраснел. Коля схватился руками за голову. Птицын отвернулся. Хохотал по-прежнему один только Херащенко. Про Даню и говорить нечего: он уже давно стоял с обреченным видом.
- Удивительно, — пробормотал генерал. — Со мной то же самое случилось...
- У папы действительно были неприятности с племянницей прокурора, — пробормотал Коля, — я помню...
- Но чтобы все настолько совпало, вплоть до серебряного ошейника!..
- Но, — все еще настаивал генерал, — со мной это произошло на два года раньше...
- Разве что! — Надя хохотала. — Это они по вашей истории сняли!..
- Отец, выйдем на минутку, — тихо, но жестко сказал Даня, подымая генерала за руку.
И тут из коридора раздался грохот. Стучали в дверь, стучали очень решительно. Коля вышел узнать, в чем дело.

Глава 10. Почем нынче девушки?

В коридоре стало шумно — казалось, что там уже человек десять, и что это еще не все, — гулкие голоса неслись и с лестничной площадки. Даня бросился в коридор, но в комнату уже входили.
- А, вот он, сучара! — раздался знакомый Саше голос. — Здравствуй, Данька, подлец!
- Попался! — поддакнул другой знакомый голос.
Это были Барыгин и Лебедев. За ними в комнату ввалилось еще несколько человек. Компания была отвратительная. Совсем пьяных, наверное, оставили на лестнице, но и те, что вошли, были сильно навеселе. Гости пока еще робели, даже Барыгин осторожно озирался. Правда, у него, в отличие от остальных, явно была какая-то цель, он был мрачным и озабоченным. Остальные довольствовались ролью массовки. Так, увязались. Картина, конечно, получалась живописная. Трое или четверо были на вид более-менее приличными — сняли в коридоре куртки и остались в красных пиджаках или дорогих спортивных костюмах. Двое были в камуфляже. Какой-то маленький толстячок не переставая хихикал. Здоровяк за два метра ростом, толстый, мрачный и молчаливый, стал у выхода, скрестив на груди свои жутковатые руки. Худенький белобрысый очкарик студенческого вида, пара небритых кавказцев, даже вьетнамец. С лестницы слышался визг и хохот каких-то девиц.
- Здравствуй, Данька, подлец! Что, не ждал Макара Барыгина? — повторил Макар, громко, нагло.
И вдруг заметил Надю. Растерялся, замер, побледнел.
- Значит, правда? — спросил он тихонько. — Конец?.. — и двинулся к Дане: — Ох... Что я теперь с тобой сделаю...
Тут только он увидел Нину Александровну, Эллу и немного смутился. За ним шел пьяненький Лебедев. Присутствие дам сдерживало, похоже, и остальных, иначе что-то нехорошее началось бы немедленно.
- Как? И ты тут, Сашок? — рассеянно спросил Макар. Но тут же забыл о нем, медленно, как во сне, двинувшись к Наде.
Надя беспокойно оглянулась. Даня наконец опомнился.
- Что все это значит? — громко спросил он. — Что вы себе позволяете?
- Позволяем, позволяем, — процедил сквозь зубы Барыгин.
- Что мы себе позволяем? — противненько удивился Лебедев.
Амбал у дверей, решив, что уже начинается, зашевелился.
- Кто вы такие? — вдруг заорал Даня. — Выйдите отсюда! Что все это значит...
- Ишь, не узнает, — осклабился Макар. — Барыгина не узнал?
- Я, возможно, с вами где-то встречался, но...
- Где-то встречался! Да я тебе три месяца назад тыщу баксов в казино проиграл. А теперь не узнаешь? Не помнишь? Как у тебя тогда руки дрожали-то, а? Когда карту тянул... Да покажи я тебе десятку, ты за ней на карачках на Ленинские горы дополз бы! Я и теперь тебя купить приехал! Ты не смотри, чувак, что я не в смокинге, у меня денег много, всего тебя с потрохами куплю... Захочу, всех вас куплю! Всё куплю! — Макар дрожал от возбуждения. — Э-эх!.. — крикнул он. И вдруг растерянно,, нежно и как-то обреченно спросил: — Наденька! Скажи: ты и в самом деле за этоого мудака выходишь?
- Нет. Что с тобой? И почему ты спрашиваешь? — тихо и серьезно, даже с удивлением ответила она.
- Нет? Нет?! — воскликнул ошалевший от радости Барыгин. — Так нет?! А мне сказали... Ах ты!.. Наденька! Сказали, что ты за Даньку!.. За этого-то? Да разве могло это быть? Я им так и сказал! Да я его за сто баксов куплю, дам ему тысячу, ну, три, чтобы отступился, так он накануне свадьбы сбежит. Ведь так, Данька, подлец? Взял бы три тысячи? Вот они, вот! Специально приехал, чтобы с тебя подписку взять. Сказал: куплю — и куплю!
- Пошел вон! — заорал Даня.
Команда Барыгина опять опасно зашевелилась. Лебедев в это время что-то шептал на ухо Макару.
- Думаешь? — переспросил Макар. — Может, и правда. Эх, была не была. Надя! — он смотрел на нее как полоумный, то робея, то опять заводясь. — Вот восемнадцать тысяч долларов! — И он шваркнул перед ней на стол большой конверт. — Вот! И... и еще будет!
- Ни-ни-ни! — зашипел Лебедев с испуганным видом (он просто не думал, что Макар сразу предложит так много).
- Да ты козел... Ой бля, послушал мудака! — спохватился вдруг Барыгин: под сверкнувшим взглядом Нади он даже вздрогнул.
А Надя, вглядевшись в его перепуганное лицо, вдруг засмеялась.
- Восемнадцать тысяч, мне? Пацан! — и встала с дивана, собираясь уходить.
- Сорок! Сорок тысяч, сорок, а не восемнадцать! — закричал Макар. — К семи часам обещали сорок тысяч обналичить. Сорок тысяч!
Все обалдели, но Надя продолжала смеяться и все не уходила — будто любовалась происходящим. Нина Александровна и Элла тоже встали. Элла еле сдерживалась, Нина Александровна дрожала, и казалось, сейчас грохнется в обморок.
- Раз так — сто! Сегодня же будет сто тысяч! Птицын, выручай, заработаешь на процентах!
- Ты с ума сошел! — прошептал Птицын, быстро подходя к Барыгину. — Ты пьяный! Сейчас вас всех заметут. Ты понимаешь, где находишься? Что творишь?
- Точно. По пьяни трындит, — еще поддразнила Макара Надя.
- Что? К вечеру будут, я сказал! Птицын, выручай, процентная душа, что хочешь бери, сделай к вечеру сто тысяч! — воодушевился вдруг Барыгин.
- Черт возьми, что происходит? — грозно воскликнул вдруг генерал Иволгин, подходя к Барыгину. Кто-то засмеялся.
- Это еще что за ветеран? — тоже засмеялся Макар. — Пойдем, отец, с нами! Выпьем!
- Это подло! — Коля от стыда и досады чуть не плакал.
- Да неужели ни одного мужика не найдется эту блядь отсюда вывести! — крикнула вдруг Элла.
- Вот так, да? Это меня блядью называют? — довольно весело ответила Надя. — А я-то как дура приехала их к себе в гости звать! Вот, Даня, как твоя сестрица ко мне относится! — Повернулась и пошла к выходу.
Даня остолбенел. Но, увидев, что Надя действительно уходит, бросился как ненормальный на сестру.
- Что ты сделала? — с ненавистью закричал он.
- Что сделала? Убери руки! Может, прощения у нее попросить за то, что она твою мать оскорбила, над твоей семьей издеваться приехала? Подонок! — с вызовом крикнула Элла.
Несколько мгновений они простояли так, лицом к лицу. Даня все еще держал ее за плечи. Элла несколько раз попыталась вырваться, но не выдержала и вдруг, вне себя, плюнула брату в лицо.
- Вот это девушка! — заметила Надя. — Браво, Птицын, я тебя поздравляю!
У Дани в глазах потемнело, он изо всей силы замахнулся на сестру. Элла зажмурилась.
Кто-то схватил Даню за руку: между ним и сестрой стоял Саша.
- Хватит! — сказал он серьезно.
- Да что ж ты вечно лезешь в мои дела! — заревел Даня и со всего размаха звезданул Сашу свободной левой по лицу.
Все ахнули. Коля заплакал. Саша, так и не отпустивший Даниной руки, жутко побледнел. Он смотрел Дане в глаза странным, укоряющим взглядом. Его губы дрожали, но сказать он ничего не мог. Только странно, криво улыбался.
- Ну, это пусть мне... а ее... не тронь!.. — тихо проговорил он наконец. Но вдруг не выдержал. Он отпустил Даню, закрыл лицо руками, отошел в угол, стал лицом к стене и дрожащим голосом сказал: — Тебе будет стыдно...
Даня и в самом деле стоял испуганный. Коля бросился утешать Сашу. За ним подошли Барыгин, Элла, Птицын, Нина Александровна, все, даже генерал.
- Ничего, ничего! — бормотал Саша, натянуто улыбаясь.
- Точно, — сказал Барыгин. — Будешь стыдиться, Данька, что такую... овцу (он не мог подобрать другого слова) оскорбил! Саша, браток, брось их, плюнь, поехали со мной! Узнаешь, как любит Макар Барыгин!
Надя тоже была поражена. На мгновение пропала даже совершенно не шедшая ей искусственная, напускная веселость. На мгновение, правда, не дольше. — Да где же, черт возьми, я его видела?.. -- только и успела спросить она.
- А тебе не стыдно, Надя? — обратился вдруг к ней Саша. — Разве ты такая, какой пытаешься казаться? Не может этого быть!
Надя удивилась, усмехнулась, ничего не ответила, взглянула на Даню и вышла из комнаты. Но вдруг быстро вернулась, подошла к Нине Александровне и поднесла ее руку к своим губам.
- Я ведь и в самом деле не такая, — взволнованно прошептала она и опять вышла. Почти никто и сообразить не успел, зачем она возвращалась. Но удивленная Элла все видела и слышала.
Даня опомнился и бросился за Надей.
- Не провожай! — крикнула она ему уже из лифта. — До вечера! Обязательно приходи!
Даня вернулся совсем запутавшийся — вообще ничего уже не мог понять. Еще и пощечина Саше... Он до такой степени задумался, что почти не заметил, как вся барыгинская толпа, толкаясь, валила мимо него к выходу. Все громко разговаривали. Барыгин опять говорил с Птицыным о деньгах...
- Всё, Данька! Проиграл! — крикнул он, уходя.
Даня тревожно смотрел им вслед.

Глава 11. Здесь так мало
честных людей...

Саша ушел в свою комнату. К нему сразу же прибежал Коля.
- Вы правильно оттуда ушли, — сказал он. — Там теперь такое... И каждый день у нас теперь так, из-за этой Надьки.
- Тут у вас много разного наболело и наросло, — заметил Саша.
- Да уж, наболело. И говорить нечего. Сами виноваты во всем. А вот у меня есть один друг — он еще несчастнее. Хотите, познакомлю?
- Очень хочу. Приятель?
- Я вам потом про него расскажу... Но какая Надя красавица, а? Не мог глаз от нее отвести... Я бы Даньке все простил, если бы он по любви. Зачем он деньги сюда примешал!
- Да, мне твой братец не очень нравится.
- Еще бы! После сегодняшнего... Но ведь, наверное, на всю жизнь оскорбляться из-за оплеухи — неправильно. Мне так кажется. Все эти дуэли в книжках... довольно глупыми иногда бывают.
- Зато мне твоя сестра очень понравилась.
- Как она в рожу-то Даньке плюнула. Смелая Элка! А вы не плюнули, и я уверен, что не от недостатка смелости. Да вот она и сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она благородная, хоть и есть недостатки.
- А тебе тут нечего делать, — накинулась на него Элла, — иди к отцу. Надоедает он вам?
- Наоборот. Все в порядке.
- Ну, сеструха, понеслась! Этого-то я в ней и не люблю. А кстати, я ведь испугался, что отец с Барыгиным уедет. Теперь, небось, жалеет. Посмотреть надо, что с ним, в самом деле... — и Коля ушел.
- Слава богу, маму увела и уложила. Все вроде закончилось. Даня ошалел, до сих пор молчит. Еще бы! Я поблагодарить вас пришла. И еще спросить хочу: вы Надю знали раньше?
- Нет, не знал.
- Почему же вы решили, что она «не такая»? И, кажется, угадали. Действительно, может быть, и не такая. Впрочем, я уже ничего не понимаю. Конечно, она приехала сюда поприкалываться, это ясно. Я и раньше много странного о ней слышала. Но если она приехала нас в гости позвать, почему же она с мамой сразу так начала?.. Птицын ее отлично знает, но говорит, что не мог понять, чего она хочет. А с Барыгиным? Так нельзя разговаривать, если себя уважаешь, в доме своего... Мама тоже о вас очень беспокоится.
- Все в порядке, — сказал Саша и махнул рукой.
- И как это она вас послушалась...
- Чего послушалась?
- Вы ей сказали, что ей стыдно, и она вдруг изменилась. Вы, Александр, имеете на нее влияние, — чуть усмехнулась Элла.
В комнату вошел Даня, на секунду смутился, увидев Эллу.
- Саша, я скотина, прости меня, если можешь, — сказал он вдруг. Совершенно искренне: лицо его выражало неподдельную муку, Саша был поражен, даже не сразу ответил. — Ну, прости, прости, пожалуйста! Ну хочешь, дай мне сдачи...
Саша молча обнял Даню.
- Я и не думал, что ты такой, — сказал он тихонько. — Что ты сможешь...
- Попросить прощения?.. Как я мог считать тебя ненормальным... Ты замечаешь такое, чего другие не видят. С тобой поболтать бы, но... но лучше не говорить!
- А... перед Эллой?.. — спросил неловко Саша.
- Извиниться? Нет, это давний мой враг. Сколько раз пытался! Эта никогда не простит! — Даня в сердцах даже отвернулся от Эллы.
- Нет, прощу! — сказала вдруг Элла.
- И к Надьке вечером поедем?
- Поедем, если попросишь. Только... подумай: стоит ли? Именно мне. Именно теперь...
- Она ведь... не такая. Она видишь какие фокусы вытворяет!
- Сама вижу, что не такая и что с фокусами. Но с какими? И еще: разберись, Даня, как она к тебе на самом деле относится. Пусть она маме руку поцеловала. Пусть все это какие-то фокусы. Но она ведь все-таки смеялась над тобой! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты еще способен на благородные чувства, поэтому я все это тебе и говорю. Не езди и сам, а? Поберегись. Не может все это хорошо кончиться! — и взволнованная Элла быстро вышла из комнаты.
- Вот все они так! — усмехнулся Даня. — Неужели думают, что я сам этого не понимаю? Лучше их понимаю... И Надька все понимает.
- Неужели ты ее когда-то любил? — внимательно посмотрев на Даню, спросил Саша.
- Надю? Любил. Ладно, хватит... Есть женщины, которые великолепны как любовницы, но больше ни на что не годятся. Я, кстати, с ней еще даже не переспал ни разу... Если захочет жить нормально, и я буду жить нормально. А если начнет буянить — сразу брошу, и деньги все заберу! Я смешным быть не хочу. Ненавижу быть смешным.
- Но ведь она умная, — осторожно заметил Саша. — Ей-то это все на кой сдалось? Что, на тебе свет клином сошелся? Ведь могла бы и за другого выйти. Вот этого — не понимаю.
- В том-то и дело! Ты, действительно, Саша, не все еще тут понимаешь... Тут... И еще она ведь убеждена, что я ее люблю до сумасшествия, клянусь! И есть у меня серьезное подозрение, что и она меня любит! По-своему то есть... Кого люблю, того и бью, как говорится. Она всю жизнь будет меня за брачного афериста считать (может, ей это-то и надо), и все-таки будет по-своему любить. Она к этому уже готовится, такой уж характер. Типичная русская баба, что сказать. А я ей готовлю сюрприз. Эта сцена с Эллой случайно вышла — но очень удачно: Надька увидела, чего мне это стоит, на что я ради нее готов. Так что и мы не дураки, будьте уверены. Кстати — а ты не удивляешься, что я такой болтун? Я, Сашок, может, и в самом деле плохо поступаю — вот так все тебе рассказываю. Наконец благородного человека встретил, вот и накинулся... то есть не в том смысле «накинулся», извини еще раз. Ты ведь не сердишься, а? Я в первый раз, может быть, за два года от души с кем-то говорю. Здесь так мало честных людей! Честнее Птицына нет. Чего смеешься? Подлецы любят честных людей — ты этого не знал? А я ведь... А впрочем, почему я подлец, скажи, только честно? Она назвала, все повторяют? И я за всеми! Сам себя начинаю считать подлецом! Вот что подло так подло!
- Подлецом я тебя, Даня, теперь уже никогда не буду считать, — сказал Саша. — Было, было дело... И вдруг!.. Как ты прощения попросил!.. Наука мне: не судить, не разобравшись. Теперь я тебя даже за слишком испорченного человека не считаю. Ты, по-моему, просто самый обычный человек. Разве что очень слабый и совсем не оригинальный.
Даня так язвительно усмехнулся, что Саша смущенно замолчал.
- Просил отец у тебя денег? — спросил вдруг Даня.
- Нет.
- Будет. Не давай. Был ведь приличный человек. Столько связей... Как они скоро все кончаются, все эти старые приличные люди! Чуть изменились обстоятельства, и ничего не осталось, все сгорело. Он раньше так не врал! Ну увлекался, со всеми бывает. И чем все закончилось! Конечно, пил много. Знаешь, он на свою пенсию еще и любовницу содержит! Не просто невинный лгунишка. Понять не могу, как мама его терпит. Он тебе уже рассказывал про спецзадание в Афганистане? Про змею, которая влюбилась в пограничника? Или про то, как у него служебная овчарка заговорила? Он ведь уже и до этого доходит... — и Даня вдруг так и покатился со смеху. — Что ты на меня так смотришь?
- Удивляюсь, что ты так искренне засмеялся. Настоящий детский смех. И еще, помнишь, ты стал мириться, говоришь: «Хочешь, дай сдачи», — тоже по-детски. Значит, еще можешь! И вдруг — какая-то заумь о... психологии семейной жизни, браке по расчету. Так не бывает.
- И какие выводы?
- Может, и вправду приостановиться, осмотреться, подумать... Может, Элла и права?
- Нравственность, блин! Что я еще мальчишка, знаю, — перебил Даня. — Сижу вот, как пацан, о таких вещах с тобоой говорю! Я, Саша, не то, чтобы такой прямо уж расчетливый, корыстный был, куда мне!.. — Говорил он немного обижено, но искренне. — В этот кошмар я ввязался, потому что у меня настоящая цель есть. Ты думаешь, я эти семьдесят пять тысяч получу и профукаю? Тачку, там, новую, то, се. Нет! Я как жил средненько, так и продолжу, по кабакам вообще ходить перестану. Разбогатеть и удержаться от роскошной жизни — большую силу воли нужно иметь. Я мало таких знаю. Главное — довести все до конца! Птицын с семнадцати лет по общагам, газетами торговал в электричках. Теперь — финансист, блин! Но только после какой гимнастики! Вот эту-то всю гимнастику я и перескочу. Сразу по-крупному начну. Через пятнадцать лет скажут: «Иволгин — новый Ротшильд». Ты сказал, я человек не оригинальный. Заметь, Сашок, на будущее: нет ничего обиднее для человека вроде меня, чем услышать, что он не оригинальный, слабохарактерный, без особых талантов, обычный человек, короче. Я на тебя чуть снова не обиделся, когда понял, что ты меня даже выдающимся подлецом — и то не считаешь. Такое отношение меня давно уже просто бесит. И я денег хочу! А вот с деньгами — я стану человеком ну очень оригинальным, очень. Деньги тем и отвратительны, что даже талантливость от них зависит. И так всегда будет! Скажешь, детский лепет, романтика, а мне по фигу — тем веселее будет, когда все удастся. Все выдержу и своего добьюсь. Смеется тот, кто смеется последний. Меня почему Панчин так обижает (это я про жемчуг, который он ей подарил)? Злой, думаешь? Не-а... Просто он мелюзгой какой-то меня считает. Ну, а уж когда я... Ладно, хватит. Коля уже два раза нос в дверь просовывал: обедать, похоже, зовет. А я, пожалуй, сбегу. Я забреду еще как-нибудь, можно? Тебе у нас понравится: теперь уже, считай, чуть ли не родной. Смотри, не выдавай меня. Я думаю, мы с тобой или друзьями, или врагами станем. А как ты думаешь, Саша, если бы ты мне сдачи дал (когда я сам этого просил, всерьез), стал бы я потом тебе из-за этого врагом?
- А как же. Только не навсегда, потом не выдержал бы и простил, — подумав, засмеялся Саша.
- Да! С тобой надо поосторожнее. А кто знает, может, ты мне и враг? Кстати! Забыл спросить: это мне только показалось, или действительно Надя как-то уж слишком тебе нравится, а?
- Да... нравится.
- Влюбился, что ли?
- Н-нет.
- Покраснел, какая прелесть. Ничего, ничего, не буду смеяться. До свиданья. А знаешь, ведь Надя в душе неплохая девчонка. Думаешь, она пьет, развратничает со всякими Троицкими?.. Не-а. И давно уже. А заметил, как она сегодня вдруг то и дело начинала смущаться? Вот так вот. Такие-то и любят властвовать. Ну, пока!
И заметно повеселевший Даня ушел. А Саша минут на десять, не меньше, задумался.
Коля опять просунул в дверь голову.
- Спасибо, Коля, я не буду обедать. У Панчиных очень плотно позавтракал.
Почти сразу за Колей заглянул вдруг генерал. Он сделал таинственное лицо и жестом быстро поманил Сашу за собой.

Глава 12. В поход на Надю Барашкову!

Вслед за нетвердо идущим на цыпочках генералом Саша прошел в его маленькую комнатку. В углу работал черно-белый телевизор с выключенным звуком, на столе стояла ополовиненная бутылка водки.
Раскрасневшийся генерал начал многословно, витиевато объяснять что-то. Саша понимал его с трудом — генерал был уже изрядно пьян.
- Кондратий Александрович! — перебил его Саша, уловив наконец главную мысль. — У меня есть только пятьдесят долларов. Вам придется их обменять и деньги за сорок вернуть — потому что у меня больше ни копейки.
- Без вопросов! И мигом!
- Я еще у вас хотел спросить. Вы не знаете телефон Нади Барашковой? Или как его узнать...
- Я? Я не знаю? Вы это мне говорите? Да я у нее несколько раз, милый мой, бывал, несколько раз! — воскликнул генерал. — До некоторых пор. А теперь не хочу поощрять неприличный союз. Вы видели сами: сегодня я сделал все, что мог сделать отец. Но отец кроткий и снисходительный. Теперь на сцену выйдет отец иного сорта. И тогда — увидим, посмотрим: заслуженный ли старый солдат одолеет интригу, или бесстыдная куртизанка войдет в благороднейшее семейство.
- Мне обязательно нужно поговорить с Надей. Это очень срочно. Какой у нее номер?
- Номер! Сию секунду, — генерал принялся хлопать по карманам, обыскивать комнату. — Странно, — бормотал он. — Сегодня утром держал в руках. Небольшая, черненькая, — повернулся он к Саше. — Видели, наверное, такие: обычная электронная записная книжка, кажется, не самая дешевая, но и ничего особенного... Кто же это мог сделать?
Саша встал на четвереньки и заглянул под кровать, тумбочку...
- Тьфу! — воскликнул вдруг генерал. — Простите, дорогой мой, старика! Я же сам попросил отнести в подзарядку!.. Впрочем, Надин телефон я отлично помню и так — пишите!
- Как, ошибся? — удивился генерал, когда грустный Саша вернулся в комнату. — Какой номер я вам дал? Ну конечно, это жее ее старая квартира! Извините, Александр, совсем из головы вылетело. А теперь она переехала в центр, здесь, совсем недалеко.
- И вы знаете где? — недоверчиво спросил Саша.
- Конечно! — даже обиделся генерал. — И потом: ну что можно сказать по телефону? Пойдемте! — генерал встал. — У меня тоже к ней важное дело! — он опять сел. — Вы просто читаете мои мыссли. Я ведь вас не из-за этой мелочи звал! — показал он на Сашины деньги, прежде чем сунуть их в карман. — Я звал вас именно затем, чтобы вы составиили мне компанию в походе к Наде Барашковой или, еще точнее, в походе на Надю Барашкову! Генерал Иволгин и внук космонавта Гагарина! Солидно! Я любезно так, в день рождения, изреку наконец свою отцовскую волю. Прилично так, без оскорблений, но все станет ясно. Тогда Даня сам увидит, между чем приходится выбирать: отец ли заслуженный и...так сказать... и прочее, или... Ладно, там видно будет! Идем!
- Где она живет?
- Да тут недалеко: у Большого театра, два квартала...
Но все оказалось не так просто. Был уже вечер, а Саша все сидел, слушал и ждал генерала. Генерал допил водку, достал из-под кровати бутылку вина и только через час ее прикончил. За это время он успел пересказать, наверное, всю свою жизнь. Наконец Саша встал и сказал, что ждать больше не может. Генерал допил последние капли, тоже встал и сильно шатаясь вышел из комнаты. Саша был в отчаянии. Так вляпаться!
Они выбрались наконец из дому. Все еще продолжалась оттепель. Унылый, теплый, гнилой ветер, машины, разбрызгивающие грязную снежную жижу, пробки на перекрестках. Мрачные и мокрые пешеходы, скользящие на ледяных ухабах и жмущиеся к стенам домов. Много было пьяных.
- Видите вон те окна, — говорил генерал, — здесь живут мои друзья. А я, я, настоящий боевой генерал, инвалид, я бреду пешком к Большому театру в квартиру подозрительной женщины! Человек, у которого в груди тринадцать пуль... вы не верите? А ведь только для того, чтобы сделать мне операцию, из Америки прилетал сам Дебейки, и Святослав Федоров с Акчуриным ему ассистировали (студентами тогда еще были). Об этом никто не знает — все по ведомственной линии было сделано, холодная война, противостояние двух систем. Самому Брежневу про меня было известно: «А, это тот Иволгин, у которого тринадцать пуль!..» Вот как! Видите, Александр, этот дом? Здесь живет мой старый друг, генерал Соколович... Я отдыхаю душой у старых боевых товарищей, бывших моих подчиненных, которые до сих пор меня обожают. Этот генерал Соколович (а давненько, кстати, я у него не бывал и не видал Анну Федоровну)... А кстати, почему не представить ему сына моего лучшего друга и товарища детства? Генерал Иволгин и Александр Гагарин! Вы увидите изумительную девушку, и не одну, двух, даже трех: красавицы, умницы... Одним словом, я просто обязан, обязан познакомить вас. Генерал Иволгин и Александр Гагарин!
- Может, завтра...
- Ничего, ничего, я не забыл, идем! Сюда, на эту великолепную лестницу. Удивляюсь, что нет охранника, но...
По счастью, никакие Соколовичи тут не жили. Генерал, правда, этого, похоже, не понял: узнав у перепуганной старушки, даже не открывшей дверь на пятом этаже, что хозяина нет дома, он велел передать ему привет от генерала Иволгина и космонавта Гагарина. Только выходя на улицу он вдруг заметил, как ни в чем не бывало:
- О! А мы, кажется, не совсем туда заходили. Соколовичи, я вспомнил, в другом доме живут и даже, кажется, в Питере. Да, я немного ошибся, но это... ничего.
- Скажите мне, пожалуйста, адрес, — в который раз попросил Саша. — Мне кажется, лучше будет, если я пойду один.
- Один? Но я тоже должен там быть! От этого зависит судьба всей моей семьи! Молодой друг, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, говорили еще в учебке. Мне только по дороге нужно заскочить в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний...
- Обратно? Домой? — оторопел Саша.
- Нет! К Марине Борисовне, вдове капитана Терентьева, бывшего моего подчиненного... и даже друга... У нее я возрождаюсь духом... Именно сегодня я с большим нравственным грузом... Вот, прямо в этом доме. Пять минут! Потом возьмем такси и мигом домчимся!
Вконец измученный Саша попрощался с генералом, молча повернулся и пошел домой. И вдруг столкнулся с выходящим из подъезда Колей.
Тот «несчастный» приятель, с которым Коля хотел познакомить Сашу, оказался старшим сыном этой самой Марины Борисовны. Коля просидел у них последние несколько часов и выскочил теперь купить ему сигарет. Приятель этот — Ипполит — был очень болен, иногда, как сегодня, не мог даже встать. Коля, увидев в каком состоянии генерал, потащил его наверх. Саша поплелся за ними — только Коля, похоже, мог ему теперь помочь. Лифта не было, к четвертому этажу генерал уже еле стоял на ногах, по-прежнему бормоча:
- Генерал Иволгин и космонавт Гагарин...
Коля тем временем рассказал, что Марина Борисовна третий день ждет от генерала обещанных денег и страшно злится. Коля позвонил в ободранную грязную дверь. Генерал, робея, совал вперед Сашу.
- А я останусь здесь, — бормотал он, — я хочу сделать сюрприз...
Какая-то дама в халате и бигудях, лет сорока, выглянула из дверей, и сюрприз не удался.
- Приперся!.. — сразу же заорала она на весь подъезд.
- Входите, это так, — бормотал генерал Саше, пытаясь улыбаться.
Но это не было так. Как только они вошли в тесную неубранную квартирку, хозяйка каким-то заученно-плачевным, монотонным голосом затараторила: — И не стыдно, не стыдно тебе, изверг и изувер! Ограбил меня, все соки высосал и еще недоволен! Сколько я еще тебя буду переносить, бесстыдный, бесчестный человек!..
- Марина Борисовна, Марина Борисовна! Это... внук космонавта Гагарина. Генерал Иволгин и Гагарин... — растерянно бормотал генерал.
- Посмотрите на него! — продолжала Марина Борисовна. — Этот бесстыдный человек не пощадил моих детей-сирот! Все вынес, ограбил, перетаскал, все продал, ничего не оставил. Что я с твоими расписками делать буду, хитрый и бессовестный ты человек? Отвечай, жулик, отвечай: чем, чем я накормлю сирот? Вот, явился пьяный, на ногах не стоит... За что, за что мне это наказание?..
Но генералу, похоже, было уже не до нее.
- Марина Борисовна, пятьдесят долларов... все, что могу с помощью благороднейшего друга. Александр! Я жестоко ошибся! Такова... жизнь... А теперь... извините, я слаб, — продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, — я слаб, извините! Леночка! подушку... милая!
Леночка, восьмилетняя девочка, немедленно сбегала за подушкой и принесла ее на ободранный диван. Генерал сел на него, хотел еще что-то сказать, но тотчас же склонился набок, повернулся к стене и заснул. Марина Борисовна, вздохнув, села и стала смотреть на Сашу. Трое маленьких детей, две девочки и мальчик, из которых Леночка была старшая, подошли к столу, все трое положили на стол руки и тоже стали рассматривать Сашу. Из другой комнаты показался наконец Коля.
- Я очень рад, что встретил тебя, Коля, — обратился к нему Саша. — Не сможешь мне помочь? Мне нужно увидеть Надю. Я просил Кондратия Александровича, но он вот... заснул. Проводи меня, пожалуйста. Я и адреса не знаю, да и в Москве не ориентируюсь. Это где-то недалеко, у Большого театра... Или хотя бы телефон...
- Надя? Никогда она не жила у Большого театра. И отец никогда у нее не бывал. Странно, что вы от него чего-то ожидали. Она живет совсем рядом, почти на Новом Арбате. Прямо сейчас? Уже половина десятого. Пойдемте, провожу. А телефона, нет, не знаю. Только дом мне Данька показывал.
Саша так спешил, что взял бы такси, но денег не было, пришлось опять идти пешком.
- Я хотел было вас познакомить с Ипполитом, — рассказывал по дороге Коля, — он старший сын этой облезлой капитанши и был в другой комнате. Болеет, целый день сегодня лежал. Но он такой странный — ужасно обидчивый. Мне показалось, что ему будет стыдно, что вы пришли в такую минуту... Мне все-таки не так стыдно, как ему, потому что у меня отец, а у него мать, как-то считается не так неприлично... А впрочем, это опять предрассудок, дискриминация по половому признаку... Ипполит отличный парень, но странноватый...
- Чем он болен?
- Лучше бы скорее умер. Я бы на его месте хотел умереть. У него СПИД. Ему братьев и сестер жалко, тех, маленьких. Если бы можно было, если бы были деньги, мы бы с ним сняли квартиру и забыли бы о наших семействах. Это наша мечта. Только вы ничего не подумайте, мы просто друзья. И знаете, когда я рассказал ему про все сегодняшние события, он даже разозлился, говорит, что тот, кто допускает, чтобы его по морде били и не дает сдачи, тот подлец. Но он ужасно раздражен, я с ним и спорить уже перестал. А у вас к Наде дело? Или вы так только, потусоваться?
- Нет, я, собственно... То есть я по делу... Мне трудно объяснить, но...
- Да мне это не важно. Главное, что вы не просто напрашиваетесь на вечер в обществе всяких моделей и новых русских. Тогда, Александр Сергеевич, извините, я бы над вами посмеялся и стал бы вас презирать. Здесь ужасно мало честных людей, так, совсем даже некого уважать. Поневоле свысока смотришь, а они все требуют уважения. Элка первая. И вы заметили — какие все вокруг стали авантюристы, а? Как все это случилось — не понимаю. Кажется, уж как крепко СССР стоял, а что теперь? Об этом все говорят и везде пишут. Обличают. У нас все обличают. Родители первые задний ход дали, сами своей прежней коммунистической морали стыдятся. Вон, в Питере, репортаж видел, папаша уговаривал сына ни перед чем не останавливаться, чтобы денег добыть, фактически подбил на преступление. А посмотрите на моего генерала. Ну, что из него вышло? Хотя, знаете, мне кажется, что мой генерал все-таки честный человек! Просто в голове бардак, плюс водка. Правда! Даже жалко: я только боюсь об этом говорить, потому что все смеются. А ей-богу, жалко. И что в них такого, в умных-то? Все спекулянты, все до единого! Ипполит это оправдывает, говорит, что так и нужно. Шоковая терапия, какая-то макро- и микроэкономика, черт их дери. Досадно все это от него слышать, но он озлоблен. Вообразите, его мать берет у генерала деньги и ему же под проценты обратно одалживает. Ужасно стыдно! А знаете, мамаша, моя то есть мамаша, Нина Александровна, Ипполиту деньги иногда передает... И ему, и младшеньким.
- Вот видишь, ты говоришь, людей нет честных и сильных, все только спекулянты. А как же твоя мама? Так поступить не каждый ведь смог бы...
- Да, я мамашу действительно... уважаю. Да, я это уважаю и оправдываю. Даже Ипполит чувствует. Сначала смеялся и называл это со стороны мамаши низостью. Но теперь начинает иногда чувствовать. Гм! Так вы это называете силой? Запомню. Даня не знает, а то назвал бы потворством.
- А Даня не знает? Даня многого еще, кажется, не знает, — вырвалось у задумавшегося Саши.
- А знаете, Александр Сергеевич, вы мне очень нравитесь. Все вспоминаю, как вы сегодня!..
- И ты мне очень нравишься, Коля.
- Послушайте, как вы собираетесь здесь жить? У меня есть кое-какие планы насчет работы, давайте жить вместе, я, вы и Ипполит, снимем квартиру, а генерала будем в гости звать.
- С удовольствием. Хотя — посмотрим... Я сейчас очень... очень переживаю. Что? Уже пришли? В этом доме... Ничего себе домик! Подъезд какой шикарный. Ну, Коля, не знаю, что из этого выйдет.
Саша растерянно стоял у дверей, изучая список жильцов.
- Завтра расскажете! Не робейте там. Успехов! Я морально с вами. Пока. Пойду обратно, к Ипполиту.

Глава 13. Утонченные светские игры

Саша очень волновался, нажимая на кнопки домофона. «Самое худшее — не впустит, — думал он, — и что-нибудь нехорошее обо мне подумает. Или, пожалуй, впустит, а потом все станут там меня подкалывать... Ну и ладно!» Больше всего Сашу пугало то, что он не смог бы ответить на простой вопрос — зачем, собственно, пришел. Если бы даже и удалось как-нибудь, улучив момент, шепнуть Наде: «Не выходи за Даню, не губи себя, он тебя не любит, он любит твои деньги, он сам мне признался, и Вера Панчина то же говорила, я специально пришел это сказать», — все равно как-то неприлично выходило. Была и еще одна причина, и до того серьезная, что Саша даже боялся думать о ней, даже допустить такого не мог, гнал эти мысли... Но все-таки он позвонил.
Надя жила в не очень большой, но великолепно отделанной квартире (даже камин был). Несколько лет Троицкий был особенно щедрым: он еще рассчитывал соблазнить ее комфортом и роскошью, зная, как легко к этому привыкаешь и как трудно потом от всего этого отказаться. Машина, драгоценности, эта квартира... Надя от роскоши не отказывалась, но — как ни странно! — к такому образу жизни не пристрастилась. Чувствовалось, что она может без всего этого и обойтись. Афанасий Иванович только удивлялся. И эти ее странные знакомства (вроде каких-то старушек). И... и все остальное... странное. Точнее Троицкий, кажется, выразиться и не смог бы. Какая-то смесь изысканности и грубости, что ли. Это привлекало его даже теперь, когда он уже перестал хоть на что-то рассчитывать.
Сегодня у Нади собралась обычная компания. Пришли, конечно, Троицкий и Панчин. (Троицкий был осанистым, высоким, лысоватым мужчиной, загорелым, начинающим седеть, чуть обрюзгшим, хотя все еще довольно спортивным — сказывалось увлечение теннисом, — в общем, типичный капиталист. И одет был просто, но очень дорого — если понимать, конечно. Единственным ярким штрихом был дорогой бриллиантовый перстень на указательном пальце правой руки.) И Троицкий, и Панчин старались выглядеть весело, но беспокоились, ожидая обещанного ответа Нади Иволгину. Был, разумеется, и сам Даня — мрачный, задумчивый и молчаливый. Эллу он привезти не решился, но Надя и не вспомнила о ней. Зато, как только Даня пришел, она заговорила о сегодняшнем приключении с Сашей.
Панчин еще не слышал об этом, и Дане пришлось все рассказать. Он прямо заявил, что идиот тот, кто считает Сашу идиотом, что Саша, наоборот, сильно умный. И что еще неизвестно, что он задумал. Надя слушала очень внимательно. Потом заговорили о Барыгине. Много о Барыгине рассказал Эдик Птицын, который носился по его делам чуть ли не до девяти часов вечера. Барыгин действительно пытался достать сто тысяч долларов наличными. «Он, конечно, был пьяный, — заметил Птицын, — но сто тысяч, как это нни смешно, ему, похоже, достанут. Не знаю уж, сегодня ли и все ли, но достанут...». Надя молчала, Даня тоже. Больше всех испугался почему-то Панчин. Жемчужное ожерелье он завез Наде еще днем. Надя любезно, но холодно поблагодарила, как-то подозрительно усмехнувшись. Один Херащенко был в развеселом и праздничном настроении — упорно играл роль шута. Остальные немногоочисленные гости (жалкий старичок-профессор, бог знает зачем приглашенный, какой-то невзрачный юноша, все время робко молчавший, бойкая актриса лет сорока и еще какая-то красивая нарядная неразговорчивая девушка, потом оказавшаяся американкой, вообще ни слова не понимавшей по-русски) не только не могли оживить разговор, но чаще просто не знали, о чем вообще говорить.
Поэтому появление Саши оказалось очень даже кстати. Надя сначала удивилась, но тут же так обрадовалась, что большинство гостей ожидало поднимавшегося Сашу с интересом.
Херащенко сходу отпустил пару неприличных шуточек. И вдруг — получил замечание от Панчина.
- Я же здесь на особых правах, мне можно! — удивленно улыбнулся Херащенко.
- На каких это на особых правах? — фыркнул Панчин.
- Я всем уже не раз объяснял. Повторяю специально для вас. У меня — плохо с юмором. За это я выпросил право говорить правду (всем известно, что правду-матку режут только те, кто не умеет остроумно намекать). К тому же я еще и мстительный (это тоже потому, что чувства юмора нет) — так что, берегитесь...
- Какая гадость... — проворчал Панчин.
- Меня для этого сюда и приглашают, — объяснил довольный Херащенко, — чтобы я так себя вел. Зачем еще? Кому в гголову придет меня, такого Херащенка, посадить рядом с таким утонченным джентльменом, как Афанасий Иванович? Только в качестве хохмы.
Он был прав. Именно это в нем Наде и нравилось. Остальным — приходилось терпеть. Он, возможно, даже главное угадал: что Надя общается с ним, чтобы побесить Троицкого. Да и Дане многое пришлось вытерпеть от Херащенко — тоже на радость Наде.
- А ваш Гагарин у меня начнет с того, что споет песню «Земля в иллюминаторе»... — закончил Херащенко, косясь на Надю.
- Уймись-ка, Херащенко, — осадила Надя.
- А-а! Если он под покровительством, буду понежнее...
Но Надя, уже не слушая, пошла встретить Сашу.
- Я так жалела, — сказала она, открыв дверь, — что забыла вас пригласить. Очень рада, что вы сами сообразили зайти! — она внимательно всматривалась в Сашу, пытаясь понять, зачем он пришел.
Саша ничего не ответил: он опять был ослеплен и поражен. Не мог выговорить ни слова. Надя заметила это с удовольствием. Она и в самом деле была сегодня немыслимо хороша. Надя взяла Сашу за руку и повела к гостям. Вдруг Саша остановился и взволнованно, скороговоркой прошептал:
- Я просто поражен... Надя! Вы само совершенство... Даже то, что вы такая худенькая и бледная... Вас и нельзя представить иначе... Мне так захотелось к вам прийти... я... простите...
- Перестань! — засмеялась Надя. — Действительно, странный ты человек. Так значит, я само совершенство, да?
- Да.
- Черта с два! И я сегодня об этом напомню...
Она представила Сашу гостям. Все оживились. Надя усадила Сашу возле себя.
- Чего все удивлялись? — сразу начал Херащенко. — Все очевидно!
- Слишком очевидно! — подхватил вдруг Даня. — Я сегодня наблюдал за Александром: с того момента, когда он в первый раз посмотрел на Надин портрет. Помню, уже тогда подумал об этом... О том, в чем теперь убедился. И в чем, кстати, он мне сам признался, — Даня говорил серьезно, даже мрачно.
- Я ни в чем вам не признавался, — Саша покраснел. — Я только ответил на ваш вопрос.
- Та-а-ак!.. — потирая руки, закричал Херащенко.
- Не орите так, Херащенко, — попросил с отвращением Птицын.
- Я, Александр, такой прыти от вас не ожидал! — засмеялся Панчин. — За философа принял! Ай да тихоня!
- И судя по тому, что молодой человек краснеет от невинной шутки, как юная девица, я заключаю, что он имеет самые похвальные и благородные намерения, — прошамкал вдруг беззубый и совершенно до сих пор молчавший семидесятилетний старичок-профессор, от которого вообще не ожидали в этот вечер ни слова. Все еще больше засмеялись. Старичок, решивший, что смеются его остроумию, принялся еще сильнее смеяться, раскашлялся, так что Наде, обожавшей почему-то подобных старичков и старушек, пришлось стучать ему по спине и в конце концов расцеловать.
- Народ, что-то вы мало пьете! — удивилась вдруг Надя, закутавшись в пуховый платок и попросив подложить еще дров в камин. — Веселее ведь станет. И мне еще налейте.
Те, кто лучше знал Надю, удивились: раньше она почти не пила. Вечер получался явно веселый, но какой-то не такой, как обычно. Выпили, правда, все немедленно (только Даня ничего не пил). Надя вела себя как-то чудно, тоже тяпнула водки, объявила, что сегодня обязательно напьется в зюзьку, несколько раз начинала невпопад смеяться, потом вдруг замолкала и угрюмо поглядывала на часы. Была уже половина одиннадцатого.
- Тебя, что ли, знобит, Надь? — заметила актриса.
- Колотит. Я поэтому, видишь, и закуталась...
Все встревожились и зашевелились. Троицкий предложил, посматривая на Ивана Федоровича, закругляться.
- Нет-нет! Очень прошу, не уходите. Мне сегодня очень нужно, чтобы вы здесь были!..
Все поняли, что предстоит еще что-то необычное. Панчин и Троицкий опять переглянулись, Даня чуть ли не вздрогнул.
- Давайте сыграем в какое-нибудь... типа, буриме, — предложила бойкая актриса.
- Да! — взвился Херащенко. — Я знаю одну забойную и совершенно новую застольную игру! Настолько новую, что только один раз в нее и играли. И то ничего не вышло.
Игра и в самом деле оказалась необычной. Однажды Херащенко и еще несколько человек — выпив, конечно, — взялись по-очереди рассказывать правдивые (обязательно правдивые!) истории из жизни. А именно: каждый должен был рассказать о самом плохом из всех своих плохих поступков.
- Ну и как, удалось? — спросила Надя.
- Нет! — засмеялся Херащенко. — Скверно вышло. Каждый что-что рассказывал, многие даже правду, и даже с удовольствием. А потом всем стыдно стало, не выдержали! В целом, впрочем, было забавно.
- А может, сыграем? — предложила Надя. — Давайте попробуем! Действительно, как-то невесело сидим. Может, у нас получится?
- Ура! — подхватил Херащенко. — Дамы, естественно, не играют. Остальные тянут жребий! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не играет, но будет считаться жлобом. Задача простая: рассказать самый плохой поступок за всю свою жизнь, это ведь так легко! Вы увидите! Если кто-то что-то подзабудет, я напомню!
Надя энергично, даже бурно подавила вялое сопротивление немногих смутившихся. Херащенко организовал жеребьевку.
- А если что-нибудь такое, что и рассказать невозможно... при дамах, — робко заметил молчавший весь вечер юноша..
- Что-нибудь другое вспомните, — ответил Херащенко. — Прямо как ребенок!
- А я вот и не знаю, какой из моих поступков самый плохой, — стала кокетничать актриса.
- Дамы не рассказывают, — повторил Херащенко. — Разве что очень захочется, тогда — просим!
- А как доказать, что я не совру? — спросил Даня. — А если совру, весь смысл игры теряется. Да и кто не соврет? Все обязательно врать станут.
- Тоже будет интересно посмотреть, кто как врет. Тебе же, Данечка, и пытаться не стоит врать, потому что твой самый плохой поступок и так всем известен. Нет, дорогие, вы только представьте! — вдохновенно воскликнул Херащенко. — Только представьте, какими глазами мы после этого друг на друга будем смотреть! Завтра, например.
- Надя! Ты что, действительно собираешься в это... играть? — спросил Троицкий. Надя только усмехнулась.
- Херащенко, ничего не выйдет! — продолжал отговаривать Троицкий. — Такие вещи никогда не удаются. Вы же сами говорите, что один раз это уже не удалось.
- Почему не удалось? Я же рассказал, как бутылку виски украл, взял и рассказал!
- Допустим. Но вы наверняка присочинили что-то, а весь смысл игры...
- Приступим! — перебил его Херащенко. — Жеребьевка! Бумажки с фамилиями собраны (да и вы, Афанасий Иванович, я заметил, свою положили). Гагарин, тяните!
Саша опустил руку в шляпу и стал вынимать записки. Первым шел Херащенко, вторым — Птицын, третьим — Панчин, четвертым — Троицкий, пятым он сам, шестым Даня и так далее.
- Так всегда! — воскликнул Херащенко. — Я надеялся, что первым будет наш искренний друг Гагарин, а вторым — Иван Федорович. Но, слава богу, по крайней мере Эдик после меня, и я буду вознагражден. Я, конечно, обязан подать пример. Тут-то вы в первый раз и пожалеете о моей ничтожности — даже история моя ничтожная! Все мои плохие поступки друг друга стоят... Опять про то же самое воровство рассказать, что ли? Специально для Афанасия Ивановича...
- Начинай, Херащенко! — раздраженно скомандовала Надя.

Глава 14. Данечка доигрался

- Действительно, Наденька, что-то я много болтаю! — согласился Херащенко. — Значит так. Мне кажется, что на свете горраздо больше воров, чем не воров. Самый честный человек хотя бы раз в жизни что-то украл. Александр, как вы думаете, я прав?
- Мне кажется, вы правы, — не сразу ответил Саша, отчего-то покраснев, — но сильно преувеличиваете.
- А вы сами, Александр, ничего не крали? Честно. И не краснейте так.
- Фу! — возмутился Панчин. — Даже не смешно! Херащенко, чем это вы занимаетесь?..
- Самому стыдно стало рассказывать, хочет Александра за компанию прихватить, он уже почти попался... — просекла актриса (ее, кстати, звали Дарья).
- Херащенко, или рассказывай, или заткнись. Осточертело, — рассердилась Надя.
- Слушаюсь! Но, заметьте, если уж наш возвышенный друг сознался (а я настаиваю на том, что он практически сознался), то что тогда другие скажут!.. Разумеется, если захотят говорить правду. Что касается моей истории, то тут и рассказывать особо нечего: очень просто, очень глупо, очень скверно.
И Херащенко рассказал, как пару лет назад украл у своей соседки по работе — он даже назвал ее — бутылку дорогущего коллекционного виски, долларов четыреста такая стоит. Бедная девушка купила бутылку кому-то в подарок и оставила на работе. А Херащенко увидел чуть выдвинутый ящик стола...
- Смотрю, а там бутылка. Взял и сунул в сумку. Для чего — не знаю. На следующий день вместе со всеми обсуждал пропажу, больше всех возмущался. Все решили, что это уборщица рано утром унесла, мы ее быстренько вычислили. А виски я выпил. Один, всю бутылку, два дня отходил. Угрызений совести особых не чувствовал: ни тогда, ни потом. Вот, собственно, и вся история.
- Только это, конечно, не худший ваш поступок, — с отвращением сказала Дарья.
- А уборщица? — брезгливо спросила Надя.
- Уволили, конечно.
- И вы не заступились?
- Интересно! Что, надо было пойти и сказать: «Это я украл»? — захихикал Херащенко.
- Какая гадость! — скривилась Надя.
- Извините, тетенька! Уж такая игра. Самые плохие поступки и должны быть гадкими. Мы сейчас историю Эдуарда Петровича услышим. Да и мало ли что снаружи блестит и под добропорядочность рядится, потому что на собственной тачке разъезжает. Мало ли у кого крутые иномарки... И какими способами их добывают.
В общем, Херащенко не выдержал и разозлился: смотрел на всех уже чуть ли не с ненавистью. Надя даже вздрогнула от настолько наглого намека и так посмотрела на Херащенко, что тот мигом струсил и примолк.
- А может — на этом и закончим? — предложил Афанасий Иванович.
- Сейчас моя очередь, но я, пожалуй, не стану рассказывать. Передумал, — решительно сказал Птицын.
- Иван Федорович, значит, теперь вы, — обратилась Надя к Панчину. — Если и вы откажетесь, игра, похоже, закончится. А я тоже рассчитывала рассказать в конце кое-что. Но после вас и Афанасия Ивановича.
- О, если и вы, Наденька, — воскликнул банкир, — то я готов вам хоть всю свою жизнь пересказать. Но признаюсь: ожидая своей очереди, уже и так приготовил одну историю...
Надя мельком взглянула на Панчина и угрюмо усмехнулась (вроде: «Ну-ну, послушаем твою заготовку...»). Афанасий Иванович, поняв, что игра все-таки продолжается, совсем приуныл.
- Плохие поступки всем приходилось совершать, — начал Иван Федорович. — То происшествие, о котором я расскажу, мнне до сих пор кажется самым отвратительным моим поступком. Много лет назад был я, еще по партийной линии, в командировке в одном крошечном городке в Сибири. Всесоюзная стройка, все такое прочее. Первые пару недель прожил я в доме местной старушки — так уж вышло по каким-то там обстоятельствам. Совсем уже дряхлая старушонка, лет восемьдесят, совершенно одинокая. И ко всему заподозрил я, что продукты мои из холодильника ворует! Начну есть батончик финской салями (такие дефицитные вещи тогда с собой возить приходилось), глядь — к утру следующего дня на пять сантиметров короче стала! Некому было, кроме нее. Но плюнул я на это. Тут мне, кстати, и новое место в райкоме подыскали, съехал я от своей бабульки. Устраиваюсь, вещи на следующий день перебираю — кипятильника нет! Я его уже пару раз отбирал у старушки — и опять! Не выдержал, помчался обратно, злой, как собака. Прихожу к старухе, она у подъезда на лавочке сидит, вся в клубочек как-то сжалась, последние лучи солнца заходящего ловит. Ну я и приложил ее по всем правилам русского языка, трехэтажно: «Так растак, этак разэтак!..» — с минуту орал. А она не реагирует. Глаза закрыла, лоб нахмурила и тихонько покачивается. Плюнул я, пошел домой. А на следующий день в райкоме смеются: «Во-время, — говорят, — съехал! Померла твоя старушенция!» Оказалось, что именно в те минуты, когда я ее крыл матерно, она богу душу отдавала. С тех пор иногда как вспомню — и так нехорошо на душе... Целая жизнь, долгая, непростая подошла к концу. Летний вечер, закат, и вместо напутствия какого-нибудь, внучат у смертного одра — я со своим кипятильником. Я из-за этого, наверное, теперь двум домам престарелых спонсорскую поддержку, так сказать... В общем, деньгами помогаю. И в завещании думаю это дело зафиксировать... Вот, в общем, такая вот история... — и Панчин скромно потупился.
- Все норовят меня надуть, — вздохнул Херащенко. — Уважаемый банкир вместо самого плохого поступка своей жизни рассказал нам, воспользовавшись случаем, о том, какой он хороший...
- В самом деле, Иван Федорович, я и не думала, что у вас все-таки доброе сердце. Даже жаль, — небрежно заметила Надя.
- Жаль? Почему? — спросил банкир, посмеиваясь, и с удовольствием выпил рюмочку водки.
Тут начал свой рассказ Афанасий Иванович.
Его истории все ожидали с особенным любопытством, исподтишка поглядывали на Надю.
Рассказывал он интересно, подробно, в лицах. Чувствовался светский человек. Но тоже (как и Панчин) всех надул — хотя, может быть, рассказал и правду. История вышла неубедительная, да еще и не такая трогательная, как у Панчина. В коротком пересказе получилось бы примерно так.
Время действия — много лет назад, эпоха всеобщего дефицита. Место действия — тоже, как и у Панчина, захолустье, глубиннка советских времен. Персонажи: местная красавица, замужняя, но, судя по всему, разбитная женщина; молодой приятель Троицкого, без ума влюбившийся в эту местную женщину-вамп; сам Афанасий Иванович, наконец. Как-то так вышло, что красавица решила поизмываться над влюбившимся в нее юношей, стала требовать доказательств любви. У О'Генри есть такой рассказ про апельсины и персики (как раз тогда у нас фильм по О'Генри сняли — все эту историю знали — там мужик носится по злачным местам, попадает в переделки, лишь бы принести любимой персик, которого ей вдруг захотелось, а та просыпается утром и говорит: «Ах, какой такой персик? Разве я просила персик? Я съела бы апельсин»). Почти тот же случай (до апельсинов дело так и не дошло): влюбленному юноше дали понять, что только срочное чудо, вроде персика к завтрашнему вечеру, откроет ему дорогу к сердцу красавицы. И вдруг Афанасий Иванович обнадеживает юношу, рассказывает ему, что в столовой райисполкома соседнего райцентра (а это километров сто) готовится какой-то юбилейный банкет, и из Москвы привезен ящик персиков! Счастливый юноша встает ни свет ни заря, несется на перекладных в этакую даль... А Афанасий Иванович почему-то — сам так и не понял, что за муха его укусила — опережает его на несколько часов, за бешеные деньги покупает у заведующей столовой весь ящик и преподносит счастливой красотке. Юноша с горя заболевает, выздоровев, все бросает, уезжает в какую-то опасную экспедицию и как-то там случайно гибнет. Такая вот сладенькая история. Главное, что мучило Афанасия Ивановича — необъяснимость этой выходки. Сам он в эту красотку влюблен не был.
Афанасий Иванович замолчал. Надя только фыркнула тихонько.
- Надули! Опять надули! Нет, ну как надули!.. — запричитал Херащенко.
- Сами виноваты! Были бы поумнее, тоже что-нибудь такое рассказали бы! — злорадно ответила ему Дарья.
- Вы правы, Афанасий Иванович, скучнейшая игра, — небрежно сказала Надя. — Заканчиваем. Теперь я выступлю, как и обещала. А потом будем во что-нибудь другое играть.
- Но только после этого!.. — возбудился Панчин.
- Саша! — спросила Надя. — Мои старые друзья Иван Федорович и Афанасий Иванович хотят меня выдать замуж. Как ты думаешь: выходить мне замуж, или нет? Как скажешь, так и сделаю.
Троицкий побледнел, Панчин остолбенел, все замерли и уставились на Надю и Сашу. Даня даже перестал дышать.
- За... за кого? — спросил Саша замирающим голосом.
- За Даниила Кондратьевича Иволгина, — спокойно, четко, с расстановкой произнесла Надя.
Саша пытался ответить и не мог, ему не хватало воздуха. Все молчали.
- Н-нет... Не выходи! — прошептал он наконец.
- Так и сделаю! — и Надя повернулась к Иволгину. — Даня! Ты слышал, что он сказал? Это и мой ответ! Предлагаю вопрос раз и навсегда считать решенным.
- Надя! — дрожащим голосом попросил Афанасий Иванович.
- Надя! — осуждающе-тревожным тоном произнес Панчин.
Все зашевелились.
- Что случилось? — удивленно посмотрела на гостей Надя. — Что за переполох? И какие у вас у всех лица!..
Троицкий начал что-то сбивчиво и многословно доказывать, напоминал об обещаниях, просил. Надя его резко осадила.
- Я хотела рассказать о случае из своей жизни. И рассказала. Плохая, что ли, вышла история? А разве не правдивая? И почему вы говорите, что это «не серьезно»? Разве это не серьезно? Вы все слышали, я сказала Саше: «как скажешь, так и будет». Сказал бы «да», я бы вышла. Но он сказал «нет». Вся моя жизнь висела на волоске — куда уж серьезнее?
- Но он, почему именно он? Что в нем, наконец, такого? — бормотал Панчин, еле сдерживая негодование и чуть ли не зависть.
- Просто за всю свою жизнь я в него в первого как в истинно преданного человека поверила. Он поверил в меня с одного взгляда, и я ему верю.
- Ну что же, — горько подвел итог Даня. — Нам остается только поблагодарить Надю Барашкову за чрезвычайную деликатность, с которой она... со мной поступила... — голос его дрожал. — Конечно, так и следоввало... со мной... Но... этот... Гагарин... он в этом деле...
- К семидесяти пяти тысячам подбирается, что ли? — перебила Надя. — Ты на это намекаешь? Афанасий Иваныч, совсем забыла: вы эти денежки возьмите себе и гуляйте. Я вас отпускаю. На волю! Просто так! Хватит. Пора и вам свободно вздохнуть. Девять лет и три месяца! Завтра — все будет по-новому. А сегодня мой праздник. И я теперь сама по себе, первый раз в жизни! Банкир, возьмите и вы ваш жемчуг, супруге подарите, вот он. А завтра я и квартирку эту освобожу. Так что, когда еще увидимся, господа?!..
- Надя! Наденька! — послышалось со всех сторон. Все встали, заволновались, окружили ее. Все чувствовали, что тут что-то не так, но никто не мог ничего понять. И вдруг опять гнусаво заверещал домофон.
- Ye-s-s!.. — воскликнула Надя. — Наконец-то! Садитесь, сейчас будет интересно!..
Она вышла, впустила гостей в подъезд, открыла входную дверь, вернулась в комнату, села, поджав ноги и закутавшись поплотнее в черную шаль, на диван. Скоро со стороны лестницы донеслись голоса.
- Сто тысяч... — пробормотал Птицын.

Глава 15. Сто тысяч раз!..
Сто тысяч два!.. Миллион!

Грохот, топот и крики донеслись уже из коридора.
- Внимание! — тоном конферансье провозгласил Херащенко...
Надя еле успела извиниться перед испуганными гостями. Компания Барыгина была почти в том же составе, что и утром. Из «новеньких» Саша, помимо воли, выделил только какого-то чудного «каратиста» — явного конкурента по ремеслу амбалу с кулачищами. Этого «каратиста» подобрали прямо на улице, где он, представляясь бывшим спецназовцем, просил у прохожих денег. Причем, не угрожал, а наоборот, ссылался на то, что раньше, бывало, сам по десять баксов нуждающимся подавал. Теперь, стоя рядом с амбалом, этот спецназовец расхваливал восточные единоборства. Амбал молчал, иногда только криво усмехался и поглаживал кобуру подмышкой.
Совсем пьяных или обкуренных опять не было — постарался сам Барыгин, весь день помнивший о том, куда собирается вечером. Вымотался он за этот удивительный день ужасно: порой уже даже плохо соображал, что происходит. Об одном, правда, он весь день помнил точно. И умудрился-таки раздобыть сто тысяч долларов США наличными, десять пачек по сто стодолларовых купюр. Их и привез.
Макар вошел первым. Его «бригада» немного притихла. Разглядывая роскошную квартиру, с опаской поглядывая на Надю, все, впрочем, уверенно протиснулись в комнату. Правда, заметив Троицкого и Панчина, некоторые, знавшие какая у тех «крыша», предпочли выбраться обратно в коридор. Один Лебедев уверенно шел за Барыгиным, искренне веря, что миллион долларов вообще и сто тысяч в руках сейчас — многое могут извинить. Но что именно можно, а что уже нельзя, точно никто не знал — поэтому все как-то мялись...
Сам Барыгин никого, кроме Нади, похоже, и не заметил. Войдя, он на мгновение замер, робко и растерянно глядя ей в глаза. Потом качнулся и двинулся к Наде, задев стул Птицына и наступив на ногу взвизгнувшей американке. В руках он держал что-то вроде книги, завернутой в газету «Коммерсантъ» и перетянутой скотчем. Он бросил этот предмет на столик перед Надей и молча опустил руки. Одет Барыгин был все так же, только на шее появилась массивная золотая цепь. Все молчали.
- Что это? — спросила наконец Надя.
- Сто тысяч, — почти шепотом ответил Макар.
- Сдержал-таки слово, а! Садись сюда, рядом. Я тебе позже кое-что скажу. С тобой, я вижу, все те же... Пусть рассаживаются... Что они, стесняются, что ли? — Действительно, многие не выдержали и вышли обратно в коридор, остальные жались по стенкам. Барыгин сел было рядом с Надей, но тут же опять встал и больше уже не садился. Постепенно он стал узнавать гостей. Увидев Даню, ядовито улыбнулся и тихонько выматерился. На Панчина и Троицкого посмотрел без смущения и без особого любопытства. Но когда заметил возле Нади Сашу, так удивился, что даже головой затряс — не мерещится ли. Похоже, минутами Барыгин действительно был как в бреду. Очень непростой день, до этого ночь в самолете — он не спал в постели уже трое суток.
- Это сто тысяч долларов! — громко объяснила всем Надя. — Вот в этой грязной пачке. Обещал и привез. Я его, собственно, и ждала. Он меня покупал. Начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок. Потом — вот эти сто. Сдержал-таки слово! Ох, какой он бледный!.. Это было дома у Данечки: я приехала к его мамаше знакомиться, а его сестра обозвала меня блядью, а Данечке, брату, в рожу плюнула. С характером девушка!
- Надя!.. — попросил ее Панчин.
- Что такое, Иван Федорович? Неприлично? Не надо трындеть! Что я, в театре в ложе сижу, целку из себя строю, кобелей отшиваю — ах-ах-ах! Дура потому что! Вот, смотрите, пришел, сто тысяч выложил! А внизу, небось, тачка заведенная ждет. В сто тысяч меня оценил! Данечка, я вижу, ты на меня до сих пор еще сердишься? Неужели ты меня в свою семью хотел ввести? Вот такую... барыгинскую! Помнишь, что Саша сказал?
- Я такого не говорил, — пролепетал Саша. — Я не говорил, что ты барыгинская. Ты не барыгинская!
- Наденька, милая! Что ты говоришь? — не вытерпела Дарья. — Это все из-за них, что же ты на них смотришь! И неужели вот с этим хочешь, да пусть даже за сто тысяч! Правда, что ли, сто тысяч? Так ты их бери, а его — в шею! Так с ними надо! Эх, я бы на твоем месте их всех...
- Не сердись, Даша, — усмехнулась Надя. — Я ему без злости говорила. Упрекнула, что ли? Нет. Я и в самом деле понять не могу, что за дурь на меня нашла, поехала с мамой знакомиться... Познакомилась... Руку ей поцеловала. Ну, а что до этого прикалывалась, Данечка, так это я нарочно, хотела в последний раз посмотреть: до чего ты сам можешь дойти? Удивил ты меня, честно. Многого ожидала, а такого — нет! Неужели ты на мне жениться хотел, зная, что вон тот мне жемчуг дарит, чуть ли не накануне твоей свадьбы, а я беру? А Барыгин? Ведь он при тебе, при твоей матери и сестре, меня как проститутку покупал. А ты после этого свататься приехал, сестру с собой чуть не привез. Неужели прав Барыгин, что ты за десятку на Ленинские горы ползком доползешь?
- Доползет! — негромко подтвердил Макар.
- Ладно бы ты с голоду умирал, зарплату не получал, ты ведь в крутой конторе работаешь! Так ко всему этому стыду в придачу, еще и ненавистную жену заполучить! (Ты ведь меня ненавидишь, я это знаю!) Ты действительно за деньги и убить можешь. Всех теперь такая жажда денег обуяла, всех на деньги так пробивает, что просто дуреют. Сам ребенок, а уже лезет в спекулянты! А потом клофелина в водку подсыплет, приятеля угостит, для надежности еще и голову проломит, по телеку показывали. Стыдно, Даня! Я блядь, а ты еще хуже. Я про этого мальчика с персиками уж и не говорю...
- Надя! — не выдержал Панчин. — Как ты можешь! Ты же культурный человек... Такие выражения!
- А я напилась, — засмеялась Надя. — Я сегодня гуляю! Сегодня мой день, я его давно ждала. Даша, видишь этого мальчика с персиками, сидит, смеется...
- Я не смеюсь, Надя, я просто внимательно слушаю, — холодно ответил Троицкий.
- За что я его мучила столько лет, не отпускала? Стоило ли! Да, он такой. Еще и виноватой может меня посчитать: воспитал, как принцессу содержал, денег-то, денег-то сколько угробил, честного мужа подыскал. А я с ним уж сколько годков не спала, а денежки брала и думала, что права! Сама себя заморочила! Ты говоришь: сто тысяч возьми и прогони, если противно? Противно. Я бы и замуж давно могла выйти, и за кого-нибудь покруче, чем Данечка, но уж очень это тоже мерзко. И за что я столько лет в этой злобе потеряла! А веришь, я вначале иногда думала: может, и вправду за уважаемого Афанасия Ивановича выйти замуж? Наказать его так думала. И ведь заставила бы! Сам напрашивался, веришь? Правда, он врал, но уж очень меня хотел. Потом, слава богу, подумала: не стоит он такой злости! И так он мне тогда противен стал — тащил бы замуж, не пошла бы. А сколько леет я форсила! Нет, уж лучше на улицу, там мне и место! Или вот с Барыгиным разгуляться, или секретаршей куда-нибудь устроиться! На мне ведь ничего своего. Уйду — все ему верну, последнюю тряпку оставлю. А нищую меня кто возьмет? Спроси-ка вот Даню, возьмет? Да меня и Херащенко не возьмет!..
- Херащенко, может, и не возьмет, Надя, я человек откровенный, — перебил Херащенко. — Зато Гагарин возьмет! Ты вот сидишь и жалуешься, а посмотри на него! Я уже давно наблюдаю...
Надя с любопытством обернулась к Саше.
- Правда? — спросила она.
- Правда, — прошептал Саша.
- Женишься?
- Женюсь, Надя...
- Ну вечерок!.. — пробормотал Панчин. — Впрочем... Можно было ожидать.
Саша грустно, серьезно и внимательно смотрел в глаза Наде.
- Тоже мне подарочек! — сказала она вдруг, обращаясь опять к Даше. — А ведь он от всего сердца, я его знаю. Бллагодетель! А может, впрочем, он и в самом деле немножко... того. Жить на что будем, если так уж влюблен, что на мне, барыгинской подстилке, женишься?..
- Я на тебе честной женюсь, Надя, а не на барыгинской.
- Это я, что ли, честная?
- Ты.
- Прямо как в кино. Сейчас жизнь другая. Чушь все это! Да и куда тебе жениться, тебе самому еще нянька нужна!
Саша встал и робким голосом, но очень убежденно заговорил:
- Да, Надя, я ничего не знаю, я ничего не видел, ты права, но я... Я считаю, что ты мне окажешь честь, а не я тебе. Я ничто. А ты страдала и из такого ада вышла чистая! Это уже очень много. Почему ты себя стыдишься, с Барыгиным хочешь ехать? Это просто бред. Ты Афанасию Ивановичу семьдесят тысяч отдала и говоришь, что все, что здесь есть, бросишь. Такого здесь больше никто не сделает. Я тебя... Надя... люблю. Я умру за тебя, Надя. Я никому не позволю тебя обидеть, Надюша... Если мы будем бедными, я начну работать, Наденька...
Тут Херащенко не выдержал и заржал. За ним Лебедев. Даже банкир издал какой-то негодующий утробный звук. Птицын и Троицкий не могли не улыбнуться, но тут же опять взяли себя в руки. Остальные просто разинули рты от удивления.
- ...Но мы, Надя, может быть, не будем бедными, а будем очень богатыми, — продолжал Саша тем же робким голосом. — ЯЯ, правда, не совсем еще уверен, за целый день так разузнать ничего и не смог. Я в Америке получил факс из Питера, от какого-то Салазкина, который утверждает, что ему для меня переведены очень большие деньги. Вот...
Саша действительно вынул из кармана сложенный факс.
- Дурдом! — пробормотал Панчин. — Настоящий дурдом!
Все молчали.
- От кого, от кого факс?.. От Салазкина? — встал Птицын. — Я знаю одного Салазкина в Питере. Если это действительно он — можно верить. Покажите-ка...
Саша дрожащей рукой протянул ему листок. Птицын стал читать, потом тихонько присвистнул.
- Что такое, что? — подошел к нему ошарашенный Панчин. — Покажи, Эдик... Сколько-сколько?!.. — и он застыл, вытаращив глаза.
Все молча ждали. Кто-то еще не выдержал, подошел, стал заглядывать Птицыну через плечо.

Глава 16. И тут такое началось...

- Да, — произнес наконец Птицын, возвращая Саше факс. — Вы получаете очень большую сумму. Очень.
- Да нет, не может такого быть! С какой стати? — воскликнул банкир. Все остальные пялились на Сашу.
Птицын склонился к Панчину и что-то долго шептал ему на ухо. Панчин пыхтел, краснел, менялся в лице, пытался возражать, но в итоге сдался и только изумленно поглядывал на Сашу.
- Одно могу сказать точно, — Птицын повернулся к Саше. — Нормальный человек, конечно, получил бы это наследство прямо там, на Западе. Это значительно надежнее. Да и ехать бы сюда вам не пришлось. Но раз уж вы тут, можете и здесь получить в полное ваше распоряжение миллиона полтора или даже два долларов. Поздравляю!
- Ай да летчик-космонавт! — завопил Херащенко.
- Ура! — пьяным голоском прохрипел Лебедев.
- А я ему полтинник сегодня одолжил, бедняжке! Фантастика! — ошеломленно сказал Панчин. — Ну, поздравляю, поздравляю! — он подошел к Саше и обнял его. За ним полезли поздравлять и остальные. Стало шумно, кто-то стал требовать немедленно это дело обмыть. Про Надю все забыли. Пока вдруг, один за другим, не сообразили, что Саша только что сделал ей предложение. Потом говорили, что именно в этот момент Надя Барашкова и сошла с ума. Она продолжала сидеть и некоторое время удивленно разглядывала всех странным взглядом, будто чего-то не понимая, пытаясь что-то сообразить. Потом, грозно нахмурив брови, посмотрела на Сашу (наверное, пыталась понять, не шутка ли все это — вид Саши ее в этом разубедил). Она задумалась, потом опять улыбнулась, но как-то так, вообще, будто бы и не понимая ясно, чему именно...
- Родственница первого космонавта! — прошептала она про себя и, взглянув на Дашу, засмеялась. — Развязка неожиданная... я... не такого ожидала... Да что же вы, господа, стоите! Сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня и Александра! Кто-то, кажется, предлагал выпить. Херащенко, сбегай, принеси еще водки из холодильника. Василий Николаевич, — увидала она вдруг сидящего в уголочке старичка-профессора, — садитесь сюда, выпейте, я замуж выхожу, слышали? За Сашу, он миллионер и родственник первого космонавта, и мне предложение сделал!
- Молодец, Надька! Умница! — крикнула Дарья.
- Садись рядом со мной, Саш, — позвала Надя, — да, сюда. А вот и водочка. Поздравьте нас!
Все закричали «Ура!», зазвенели рюмками (пришедшие с Барыгиным, ясное дело, тоже). Барыгин молча стоял в стороне и прищурившись, то ли с улыбкой, то ли с гримасой боли, смотрел на Сашу.
- Саша, милый, опомнись! — с ужасом шепнул Панчин, подойдя к нему тихонько.
Надя услышала и захохотала.
- Нет, Иван Федорович! Я теперь родственница первого космонавта, слышали? Александр меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте и вы меня. Я теперь с вашей будущей женой ровня — светская, блин, дама. Миллионер, космонавт, да еще, говорят, и слабоумный — не муж, а мечта! Только теперь настоящая жизнь и начнется! Опоздал, Барыгин! Убери свою пачку, я теперь богаче тебя!
Барыгин подошел к Саше и взял его за плечо:
- Отыграй обратно, парень!
- Это для тебя, что ли? — заорала Дарья, остальные захихикали. — Ишь, деньги вывалил на стол, быдло! Сам Гагарин замуж берет, а ты хулиганить приперся!
- И я беру! Все отдам...
- Да ты сколько выпил-то? Выгнать тебя надо, и все дела! — не отставала Дарья. Остальные хихикали.
- Слышишь, Саша, — обратилась к нему Надя, — как он твою невесту покупает?
- Он выпил, — сказал Саша. — И он тебя тоже очень любит.
- А не будет тебе потом стыдно, что твоя невеста чуть с таким типом не уехала?
- Да тебя трясло тогда, ты как в горячке была. Да и теперь, похоже, колотит, — и Саша приложил ладонь к ее лбу.
- И не стыдно будет услышать, что твоя жена Троицкого обслуживала?
- Не стыдно. Что было, то было. Ты же не по своей воле...
- И не попрекнешь этим никогда?
- Не попрекну.
- Не зарекайся...
- Надя, — тихо сказал Саша, — я сказал, что твое согласие выйти за меня приму за честь. Ты усмехнулась. Они тоже ржали. Возможно, я смешно выразился. И сам я смешной. Но я сказал правду. Ты сейчас хотела себя погубить, окончательно, потому что уже никогда не простила бы себе этого: но ты же ни в чем не виновата. Не может быть, чтобы жизнь на этом и кончилась. Ну и что, что Барыгин к тебе пришел, что Даня хотел обмануть? Зачем ты постоянно об этом вспоминаешь? Немногие способны сделать то, что ты сделала, я это буду повторять и повторять. А что ты с Барыгиным уехать хотела — так это истерика. Ты и сейчас плохо выглядишь, может, лучше пойдешь ляжешь? Ты завтра же пошла бы в уборщицы, а с Барыгиным не осталась бы. Ты гордая, Надя, но, может быть, ты уже до того измучилась, что в самом деле считаешь саму себя во всем виноватой. За тобой нужно ухаживать, Надя. Можно, я буду ухаживать? Когда я увидел твой портрет, я как будто знакомое лицо узнал. Мне сразу показалось, что мы уже были знакомы... Я... я буду тебя всю жизнь уважать, Надя, — закончил вдруг Саша, как бы опомнившись, покраснев и сообразив, перед кем он все это говорит.
Птицын даже потупился от смущения. Троицкий подумал про себя: «Какой же он идиот? — знает, что лестью проще всего зацепить — ну и тип!»
Даня из своего угла сверкал на Сашу глазами так, что, казалось, сейчас испепелит.
- Какой славный молодой человек! — умилилась Дарья.
- Человек умный, но конченый! — прошептал вполголоса Панчин.
Троицкий встал и тихонько пошел к выходу, взглядом позвав и Панчина.
- Спасибо, Саша, со мной еще никто так не говорил,- сказала Надя. — Меня все покупали, а вот так серьезно руки еще никто не просил. Слышал, Афанасий Иваныч? Как вам Сашины слова? Ведь почти что неприлично... Барыгин! Ты пока не уходи. Да ты, впрочем, и не уйдешь... Может, я еще с тобой уеду. Ты куда меня везти хотел?
Барыгин вздрогнул и вытаращил глаза, будто не веря — совсем отупел.
- Ой! — вскинулась Дарья. — Надька! Ты действительно больная! С ума, что ли, сошла?
- А ты решила, я серьезно? — со смехом вскочила с дивана Надя. — Этакого младенца погубить? По таким вопросам — к Афанасию Иванычу, это он младенцев любит! Поехали, Барыгин! Давай свою пачку! Ничего, что жениться хочешь, денежки все равно гони. Я за тебя, может, еще и не выйду. Ты думал, если женишься, пачка у тебя останется? Хрен! Я шлюха! Меня Троицкий во все дыры имел... Саша! Обрати внимание на Веру Панчину, я тебе не подхожу. А то ведь всякие Херащенки пальцем будут тыкать! Ты этого не боишься, я верю, но я буду бояться, что жизнь твою поломала, что ты меня этим попрекнешь когда-нибудь! А Веру-то Панчину ты, Данечка, просмотрел — неужели не видел? Не торговался бы ты с ней, она бы тебя обязательно полюбила! Вот так вы всегда: что со шлюхами, что с приличными — никакой разницы! Ишь, банкир-то наш смотрит, рот раскрыл...
- Дурдом, дурдом! — повторял Панчин.
- Надя, нет!.. — простонал Саша.
- Да, да! Да! Я, может быть, гордая, что с того, что шлюха! Ты меня совершенством назвал... То еще совершенство получилось: вон какая я крутая, миллион на фиг, мужа космонавта на фиг! Какая я тебе жена после этого? Афанасий Иваныч, а ведь миллион-то я и в самом деле похерила! А вы думали, я счастлива буду за Данечку с вашими жалкими семидесятью пятью тысячами замуж выйти? Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Афанасий Иваныч (и до ста-то не дошел, Барыгин перещеголял!) А Данечку я сама утешу, у меня одна идея появилась. А теперь — гулять буду, я ведь гулящая! Ну что, Барыгин? Едем!
- Едем! — заревел ошалевший от счастья Барыгин. — Эй вы... Кру-гом! Водки! Ух!..
- Точно, водочки возьми! А музыка будет?
- Будет, будет! Не подходи! — отпугнул Барыгин подбирающуюся к Наде Дарью. — Моя! Всё мое! Королева! Пиздец!
От радости он задыхался, бегал вокруг Нади и орал: «Не подходи!» Вся его компания орала и хохотала, все были довольны до безобразия. Херащенко, похоже, решил ехать с ними. Панчин и Троицкий опять попытались уйти. Даня тоже был уже в дверях, но все еще смотрел — как будто оторваться не мог.
- Не подходи! — кричал Барыгин.
- Чего ты орешь-то! — хохотала Надя. — Я пока еще тут хозяйка. Захочу, тебя в шею выгоню. Я еще с тебя денег не взяла, вон они лежат, давай-ка их сюда, всю пачку! И вот это сто тысяч? Фу, какая мерзость! Что ты, Даша? Ну как я его такого могла погубить? — она кивнула на Сашу. — Куда ему жениться? Точно тебе говорю, ему самому еще нянька нужна. Вон Иван Федорович и будет у него в няньках — уже увивается! Смотри, Саша, твоя невеста деньги взяла, потому что она шлюха, а ты на ней жениться хотел! Чего ты плачешь-то? Больно, что ли? А ты смейся, как я, — у самой Нади на щеках сверкнули две слезинки. — Время все лечит! Лучше сразу одуматься, ччем потом... Да что вы все ревете?.. — Даша всхлипывала, чуть не плакал и стариччок-профессор. — Прощайте! Так лучше, Саша, правда лучше. Потом ты меня презирать стал бы, и не были бы мы счастливы! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Лучше расстанемся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, толку бы не было. Я сама о тебе мечтала. Ты прав, давно мечтала, еще девчонкой — сидела одна, бывало, и, мечтала, мечтала, и именно о таком, как ты: добром, честном, хорошем и таком же глупеньком. Придет вдруг и скажет: «Ты не виновата, Надя Барашкова! Я тебя люблю!» Так, бывало, размечтаешься, с ума сходишь... И тут приезжает вот этот... Тысячу раз повеситься хотела, смелости не хватало, ну, а теперь... Барыгин, готов?
- Готов! Не подходи!
- Готовы! — раздалось несколько голосов.
Надя Барашкова опять схватила пачку с долларами.
- Данька, у меня идея: я хочу тебе скомпенсировать такой облом. Барыгин, доползет он на Ленгоры за десятку?
- Доползет!
- Ну, так вот, Даня, хочу я на твою душу в последний раз посмотреть. Ты меня целых три месяца мучил, теперь моя очередь. Видишь пачку? В ней сто тысяч. Сейчас я ее брошу в камин. Как только хорошенько загорится — голыми руками тащи пачку из огня! Вытащишь — твоя, все сто тысяч! А я полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя! А не полезешь — сгорит. Никого не пущу. Отойдите! Все отвалите! Мои деньги! Я их за ночь у Барыгина взяла. Мои деньги, Макар?
- Твои, Надя! Твои!
- Ну, тогда все отвалите, что хочу, то и делаю! Не мешать! Херащенко, пошуруй кочергой!
Херащенко в ужасе отскочил.
- Тьфу! — Надя сама схватила каминные щипцы, разгребла два тлевших полена и бросила пачку во вспыхнувший огонь.
Все застонали.
- С ума сошла! — крикнул кто-то.
- Правда... Может связать ее? — шепнул Панчин Птицыну. — И вызвать скорую психиатрическую помощь... С ума ведь сошла, ведь сошла, да? Сошла? — повернулся он к Троицкому.
- Я тебе говорил... Нет, но какая женщина! — пробормотал Афанасий Иванович, не сводя глаз с газетного свертка.
- Но ведь там сто тысяч долларов!
Все сгрудились у камина, все лезли посмотреть, все вскрикивали, увидев чернеющую на глазах пачку... Некоторые вскочили на стулья, чтобы лучше было видно.
- Надежда Кирилловна! Дорогая! — вопил Лебедев, ползая на коленках. — Сто тысяч! Там сто тысяч! Я сам видел, прри мне упаковывали! Мама родная! Прикажи мне: весь в камин влезу, голову в огонь суну!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей — все сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Наденька!! — и действительно пополз в камин.
- Пошел вон! — закричала Надя и оттащила его за волосы. — Расступитесь все! Даня, что же ты? Не смущайся! Давай! Там твое счастье сгорает!
Ему освободили дорогу к камину. Надя ждала, не спуская с Дани глаз. Но он уже слишком много перенес за один день. К такому он был не готов. В своем красивом костюме, в белой рубашке, при галстуке, он молча стоял и не отрываясь смотрел на огонь. Но иногда вдруг — пытался улыбнуться. Глаз от огня он не отводил, нет, но улыбка относилась уже к чему-то большему, чем сгорающие сто тысяч, еще что-то важное происходило в его душе. Он не двигался с места. Через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.
- Эй! Даня! — крикнула Надя. — Сгорят, тебя же все и засмеют. Ведь сам потом повесишься, не шучу!
Обгоревшие поленья вначале опять было потухли, придавленные упавшей пачкой. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок пламени лизнул потемневшую пачку, огонь прицепился к ней, побежал вверх по бумаге, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.
- А-а-а!.. — завопил Лебедев, опять бросаясь вперед, но Барыгин одним ударом сшиб его с ног, лишь на мгновение оторвав восхищенный взгляд от Нади. Он упивался ею, он был на седьмом небе от счастья.
Саша грустно и молча наблюдал.
- Хотите, только за одну тысячу зубами выхвачу? Любой частью тела? — предложил Херащенко.
- Зубами и я бы сумел! — отчаянно проскрежетал стоявший в задних рядах амбал. — Ч-черрт возьми! Горит! Все сгорит! Ох...
- Горит, горит! — кричали все, почти против воли подступая вплотную к камину.
- Даня, не ломайся, в последний раз говорю!
- Полезай! — заорал Херащенко, бросаясь к Дане и хватая его за рукав. — Полезай, хватит кокетничать! Сгорит! Ой, мудило!..
Даня оттолкнул Херащенко, повернулся и пошел к дверям. Но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся в обморок.
- Подымите его. Дайте воды! — сказала Надя, схватила каминные щипцы и выхватила пачку. Почти вся наружная бумага обгорела и тлела, но сразу же стало видно, что сама пачка, обернутая в несколько слоев, не пострадала. Все как-то искренне вздохнули.
- Ну, может, сотня-другая и испортилась. Остальные все целы! — радостно рассказывал всем Лебедев.
- Внимание! — громко сказала Надя. — Все эти деньги — его! Вся пачка! Слышали? — и она положила пачку возле лежащего Дани. — Не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то, пожалуй, еще и замочил бы меня потом. Из-за этих денег... Молодец, уже приходит в себя. Иван Федорович, Эдик, Даша, Барыгин, слышали? Эта пачка теперь Данина. Я отдаю ее ему в полную собственность, в награду... ну, там, найдется за что! Скажете ему. Пусть тут возле него и лежит... Барыгин, марш! Прощай, Саша, в первый раз человека встретила! Прощайте, Афанасий Иванович, thank you!
Вся барыгинская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу вслед за Барыгиным и Надей. Саша бросился за ними.
Панчин успел догнать Сашу у самого выхода.
- Саша, опомнись! — схватил он его. — Брось! Ты же сам видишь, какая она! Как отец тебе говорю...
Саша посмотрел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз. У подъезда все уже рассаживались по машинам. Выскочив чуть ли не под колеса, он остановил какую-то проезжавшую мимо машину и понесся за удаляющейся кавалькадой. Потом к подъезду подкатил мерседес Панчина, и банкир (жемчуг он, кстати, взять не забыл) неспешно поехал домой, иногда задумчиво вздыхая: — Да, жаль. Свихнулась девка. Теперь окончательно пропала. А нашему космонавту не такую надо...
Примерно то же говорили друг другу и остальные гости.
- Знаете, Афанасий Иванович, говорят, у японцев что-то похожее есть, — рассказывал Эдик Птицын. — Обиженный прихходит к обидчику и говорит: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть перед тобой свой живот», и распарывает. И чувствует, наверное, чрезвычайное удовлетворение, как будто и в самом деле отомстил. Странные бывают на свете характеры...
- Забавное сравнение. Но ты же видел сам, Эдик: я сделал все, что мог... Впрочем... Согласись, какая, все-таки, женщина, а? Я ей даже крикнуть хотел — и крикнул бы, если бы не все это быдло! -- что сама она и есть самое лучшее мое оправдание. Ну кто от такой женщины голову не потерял бы, а? Смотри, этот уголовник, Барыгин, — сто тысяч ей приволок! Боже, что могло бы получиться из такого характера, да при такой красоте! Но — все погибло! Не девка, а алмаз, черт побери! Нешлифованный алмаз... — и Афанасий Иванович глубоко вздохнул.




© «Новая литературная сеть», info@fdostoevsky.ru
при поддержке компании Web-IT